Время ереси

      Рассвет над Истмарком вставал до невозможного медленно.       Горы Велоти надежно скрывали солнце, свободно греющее пепельные пустоши Морровинда, и только светлеющее небо выдавало присутствие Магнуса на небосводе. Силгвир подбросил остатки нарванной лозы в почти догоревший костёр и с трудом поднялся с земли. Ощущение было такое, словно все суставы за ночь превратились в камень.       Рагот же даже не пошевелился, когда Силгвир потряс его за плечо.       - Thorallod? Zu’u dreh ni grah, - сонно пробормотал он. – Vos Zey praan. Suleyki feim, ahrk Zu’u kent spaan joriini...       - Уже рассвет, - очень спокойно и терпеливо сказал Силгвир.       - Kogaan mu los koraav nii, - Рагот повернулся, лениво открывая глаза и слепо щурясь в небо.       Мгновение раздробилось на сверкающие осколки, когда Силгвир отдернулся назад, прочь от беспощадного всполоха стали, прошедшего у самого его горла. Несинхронный поток Времени тут же вырвался из его власти, но драконий жрец почти сразу шагнул вслед за ним сквозь доли секунд, покидая своё укрытие.       И опустил меч.       - Ruth, - хрипло выдохнул Рагот. – Смерти ищешь, дурак?       - Я мёрз всю эту клятую ночь! – костёр уже почти сожрал последние корни лозы, и теперь огонь только лениво вылизывал угли напоследок, прежде чем угаснуть. – По твоей милости!       Атморец отыскал на земле ножны и убрал клинок внутрь.       - Ты мёрз по своей глупости, Довакиин. И по своей глупости едва не лишился головы, - холодно сказал Рагот, выпрямляясь.       - Так не клади меч рядом с собой, если поутру не можешь отличить друга от врага, - огрызнулся Силгвир. Тепло костра уже давно ушло, и его снова начинала бить мелкая дрожь. До того времени, как солнце согреет воздух, было ещё очень далеко.       - Я бы ударил магией или Голосом, - без улыбки ответил жрец. Продолжать он не стал, но Силгвир очень отчётливо представил, что бы с ним случилось.       Рагот подошёл к источнику, наклонился набрать в горсти солоноватую теплую воду. Фыркнул, ополоснувшись.       - Гадость, - оценил атморец качество омовения в серной луже. – Ты что, так и не сумел Сказать Faad?       - Сколько бы я его ни говорил, согреться так и не смог, - буркнул Силгвир. Рагот задумчиво поглядел на него, и стрелок мысленно взмолился И’ффре, чтобы драконий жрец наконец-то снизошёл до более понятного объяснения, как использовать Слово тепла.       - Наверное, здесь просто недостаточно холодно, - наконец вынес вердикт Рагот. – Если бросить тебя в море... нет, лучше в ледяную яму, чтобы у тебя оставалось несколько часов...       Силгвир обиженно отвернулся. В самом деле, он мог бы быть поумней. Ждать от жреца Исмира помощи было попросту бессмысленно, несмотря на все советы Морокеи.       - Скотина ты, Рагот, - тихо буркнул он себе под нос. И тут же едва не встретился носом с землей от щедрой затрещины.       - Будешь мёрзнуть, пока не выучишь Слово, или пока твои кости не превратятся в лёд, - дружелюбно, но уверенно пообещал атморец. – О боги, я должен ещё научить тебя Довазулу. Проклятье на бороды Языков с Хротгара, чтоб в их прах мочились псы! Это была их забота!       Путь уверенно вёл к Роще Кин, и тепло, всё жарче льющееся с неба, постепенно согревало Истмарк. Размеренно-быстрый шаг не позволял Силгвиру замерзнуть снова, и его одежда наконец начала высыхать, что несказанно обрадовало бы его, если бы он не был всецело поглощен попытками подчинить себе Крик тепла. Стрелок слепо шёл следом за драконьим жрецом, без толку повторяя в мыслях никак не дающееся ему Слово. Он крутил его во все стороны, рассматривая и изучая каждый звук, но слог оставался мёртв и неуклюж, как погибшее дерево, из которого ещё не вырезали гибкие поющие луки.       - Faad. Faad... Faad... И’ффре, у меня ещё никогда не случалось такого с Криком!       Рагот усмехнулся.       - Привыкай, маленький эльф. Ты человек, а не дракон. Пусть в тебе и живёт частица духа Ака, научиться Крику без драконьей души или без знаний Языка, отданных в дар, тебе будет непросто.       - Непросто?! Да я не сумел ничего сделать! Вообще ничего! – яростно воскликнул Силгвир. Рагот только гортанно расхохотался, и босмер, обиженно нахмурившись, поторопился нагнать его. – Лучше бы подсказал... ты же не Драконорожденный, значит, тоже сам учился... или тебя учили другие Языки?       Рагот захохотал снова.       - Ты и правда так наивен, Довакиин? Ни один драконий жрец не отдаст даром свою силу тому, кто может пару десятков лет спустя насадить его голову на копьё. Хотя, - помедлив, уже серьезней добавил атморец, - даже служители драконов обычно помогают тем, кто только недавно стал равным им. Мы сражались за власть и могущество друг с другом, но не могли позволить слабости в наших рядах – даже ради собственной выгоды.       - Это не помогло вам в войне, - буркнул Силгвир.       Взгляд Рагота полоснул по нему сталгримовым лезвием.       - Верных было много. Но рабов под харальдовыми знаменами было больше. И всё равно мы одержали бы победу, ни один королевский Язык не мог сравниться в бою с драконьим жрецом – отчего, ты думаешь, не осталось памяти об иных восстаниях? Не веришь же ты, будто рабы всегда были послушны, точно овечье стадо, и взбунтовались лишь по слову Харальда?       Силгвир настороженно приподнял уши. Он не знал точных причин драконьей войны, как не знал их, должно быть, никто из ныне живущих людей – быть может, только Седобородые ведали истинные секреты древнего мятежа, а может, и для них это оставалось тайной.       - Я могу поверить, что памяти об иных восстаниях не осталось потому, что вы не оставили никого в живых, - наконец ответил стрелок.       Рагот криво улыбнулся.       - Дочь дочери Sonaaksedov Vurgaaf, имя которой словно черви на языке, подняла бунт, когда мы прогнали последних Od-Fahliil с тамриэльской земли и ещё не успели восстановить силы. Когда я вышел со своими людьми против тех, кого она собрала, нас оказалось втрое меньше. Луны не успели пройти полный цикл, как она красовалась на колу у ворот Саартала. Я держал её живой полный год, хоть и приказал зашить ей рот: у меня не было терпения слушать её визг. Всё дело в том, Довакиин, что среди бунтарей были и искусные воины, и хорошие стратеги, и умелые маги, и славные ремесленники... но не было никого, кто владел бы тайной Голоса. До них были другие отчаянные безумцы, что решились выступить против нас – и все они разделили одну и ту же судьбу.       - А во время Драконьей Войны... – тихо проговорил Силгвир. Он уже понимал, почему драконьи жрецы впервые не сумели удержать власть.       - Paarthurnax.       От Голоса Рагота вздрогнула и приникла к земле низкая жесткая трава предгорий.       - Zok dukaan gruth do Pah-Tiid. Gruth mu nis prodah. Я не видел равного предательства. Я не знаю, как Dovah может так исковеркать собственную суть, отвергнуть своё имя, продать Suleyk трусливым рабам. Ты знаешь, что значит его имя, маленький эльф? Таким он был. Гордым. Жаждущим. Беспощадным. Его боялся всякий, у кого хватало на то рассудка. Sonaaksedov хранили Ro между людьми и драконами, но даже нам едва удавалось уравновесить его жестокость. Воистину, он был братом Алдуина: я преклонял перед ним колени в восторге и страхе, как вдыхающий гнев стихии в оке бури. Я редко был уверен в исходе наших встреч, но Алдуин благоволил мне, и, быть может, кровавые письма Sahqosik были не последней причиной тому. Не все жрецы были столь удачливы.       Силгвир растерянно покачал головой. Ему казалось, Рагот говорит про совершенно иного дракона, не того, кто стал наставником людей; не того, кто стал ему – Драконорожденному – мудрым советчиком и подмогой на пути Героя.       - Партурнакс... совсем не такой.       Рагот ядовито усмехнулся.       - О да, он стал совсем не таким. Он сбежал прочь, туда, где ни наши Голоса, ни Голоса повелителей не могли достать его, и научил рабов Thu’um. Именно тогда ещё один глупый мятеж стал войной. Нет, раньше; когда Паартурнакс заключил этот подлый союз с Харальдом, верховным королем с кровью Исграмора в жилах. Трусливая погань, Харальд боялся нас! Боялся нашей власти, нашей силы, боялся того, что мы всё ещё можем воззвать к Атморе и бросить на его земли новые армии прошедших сквозь горнило Рассвета – о, как страстно я мечтал об этом во время войны. Законы Атморы свято чтили драконов и их служителей. Харальд сдох бы, повешенный на городской стене, как воровское отродье, - Рагот зло сжал руку в кулак. Его Голос, в минуту гнева приоткрывший частицу истинной своей силы, заставлял испуганно дрожать мелкие камешки на земле. – Первым из всех Верховных Королей Скайрима со времен Исграмора Харальд отказался от Атморы. Он привлёк на свою сторону рабов, пообещав им свободу и силу, пополнил ими собственную армию – и, с помощью Паартурнакса, приобрёл послушных его воле Языков. Тайна Голоса более не принадлежала нам одним, и Языков становилось всё больше и больше, в то время как мы были вынуждены строго блюсти древние законы – ибо что, как не они, отличало нас от шакалов Харальда? За нами шли те, кто верил, что мы правы. Кто верил, что править достойны лишь сильнейшие, и сила подчиняется лишь тем, кто достоин её взять, как завещали боги моего народа... боги! Где были боги, когда пали врата Бромьунаара?!       Где был ты, Исмир, к которому я взывал тогда?       Несказанное горьким осадком растаяло в соленом воздухе Истмарка. Силгвир беспомощно стиснул в кулаке лямку походного мешка.       Он помнил святилище Форелхоста.       Помнил, как Рагот стоял на коленях перед статуями богов, читая молитвы, и в его Голосе не было ни гнева, ни обвинения – лишь вина, благодарность и обещание. Богам, что предали его, он признавался в собственном поражении; богам, что оставили его, он возносил хвалу за дарованную ему жизнь; богам, что только молчали в ответ, он обещал служение и победу.       Силгвир, валенвудский охотник, не знал, кто был прав в той войне – и был ли прав хоть кто-то. Но он до рези в груди знал одно: подобная верность должна быть оплачена.       И подобная верность стоит дороже золота и дороже крови.       - Прости мои слова, - тихо сказал Рагот, не глядя на него. Голос жреца снова был спокоен, и его сила больше не вырывалась наружу. – Если боги не вмешались, значит, тому была причина, я знаю это. Недостойно служителя позволять себе подобные мысли и тем более облекать их в слова, и я стыжусь своей слабости.       - Давай остановимся на привал, - неловко предложил Силгвир. – Я бы поохотился. У меня уже ни крохи не осталось...       Атморец, остановившись, обернулся и внимательно скользнул взглядом по его лицу. Силгвир чуть смущенно шевельнул ухом.       - Ну, я-то не умею питаться магией...       Рагот устало, но беззлобно фыркнул.       - Если чутьё не изменяет мне, то я ощущаю колебания энергий недалеко отсюда. В пяти-шести милях от нас будет святилище Кин. Это мирное место, открытое любому путнику; в моё время туда приходило множество воинов просить благословения Матери Ветров и её помощи в бою. Там ты сможешь поохотиться вволю и отдохнуть.       Драконий жрец снова двинулся вперёд, и Силгвир, торопливо нагнав его, зашагал рядом.       - Разве Кин не защищает диких зверей? Тем более, рядом со своим святилищем? – стрелок был бесконечно рад, что разговор о Драконьей Войне перетек в иное русло. Харальд, Партурнакс и боги были теми вещами, о которых с Раготом надо было беседовать очень осторожно.       Драконий жрец только хмыкнул.       - Так говорит имперская вера? Кинарет, защитница природы? Хах. Может быть, в Сиродиле природа столь нежна, что ей требуется защита. В Скайриме она убивает без колебаний всех, кто слишком слаб, чтобы защититься. Кин любит добрую охоту, маленький эльф; но охоться здесь лишь в её имя. Отец Охоты не властен над этими землями.       Силгвир дернул ухом. Проведя детство в джунглях Валенвуда, он привык шептать перед охотой краткую молитву Хирсину, прося благословения и внимания. Он редко убивал в честь дэйдрического лорда, но в день призыва, когда мог, возносил надлежащие дары, и в следующий год его стрелы били вернее, а добыча была богаче – и хитрей.       Лорд Хирсин был неотделим от Валенвуда, как Валенвуд был неотделим от него. Даже И’ффре, формирующий-и-завершающий, движущийся-и-всесущий, не спорил с властью Отца Охоты над Зеленью, но они делили эту власть, и между ними редко случались споры. Тех, кто выбирал путь Охоты, забирал к себе Хирсин, те же, кто предпочёл неподвижную единочертанность Костей Леса, уходили к И’ффре.       Силгвир мог представить, что Хирсин так же делит власть с Кин на севере Тамриэля.       - Тебе не понравился Предвестник-оборотень, - вспомнил босмер. Рагот неохотно качнул головой.       - Я знал многих достойных людей, что были внутри волками. Хмелел с ними от вина из одного кувшина и от крови одной добычи. Но титул Предвестника – это бремя славы Исграмора, требование быть достойным его имени. Исграмор не склонял колен ни перед кем, кроме богов и драконов, и никогда он не предавался волчьему безумию.       - Предыдущий Предвестник просил исцеления, чтобы пройти в Совнгард. Вместе с ним исцелились и другие – только Эйла и Вилкас остались оборотнями, - Силгвир поднял голову, чтобы увидеть лицо драконьего жреца. – А ты был в Совнгарде?       Рагот рассмеялся – но даже смех не скрыл оттенок горечи.       - Я? Нет, маленький эльф. Не потому, что мне закрыта туда дорога, как закрыта она слугам Отца Охоты. Но, когда я уйду в Совнгард, скорее всего, я уже не смогу вернуться на землю людей. Nuz ahmiki ni los oblaan.       - Но ты ведь хотел покинуть Тамриэль, - настойчиво заглянул ему в глаза Силгвир. – Ведь ты... вчера, с этим ритуалом Исмира... ты ведь и правда хотел, чтобы тебя... ну, как будто отпустили. И про Совнгард ты меня никогда не спрашивал... только про этих еретиков.       Атморец остановился и смерил его взглядом, бесцветно-прозрачным, как старый лёд.       Силгвиру показалось, будто Море Призраков захлестнуло его с головой – и, разочаровавшись в добыче, позволило вырваться прочь из солёной стужи.       - Я спал на самом его краю четыре тысячи лет, - тихо сказал Рагот. – Мне снились вечные пиры, когда я умирал от голода. Я видел, как плещется мёд в кубках, когда мою плоть иссушивала жажда. Я слышал, как бесконечно чествуют лучших из лучших в Зале Славы, но это было лишь далекое эхо чужих празднеств, а я был обречён на позор и забвение. В Доме Шора вечно жива истина, жива наша вера, и в моей груди звенели ритуальные песни истинных героев Севера – но я мог только вдыхать пепел дома, разрушенного обезумевшими невежественными рабами, от которых мы, лучшие из лучших, не смогли его защитить. Я мечтал о смерти, Довакиин. Настоящей смерти. И я был недостоин её. Не говори со мной о Совнгарде.       Рагот отвернулся и отрешенно посмотрел вдаль, на юг.       - Святилище близко. Поторопись, если хочешь быстрее оказаться в Роще Кин.

***

      Святилище Кин безумно напоминало драконий курган.       На них не ставили алтарей и испещренных рунами гигантских камней, но земляная насыпь выглядела совершенно так же, как на древних могилах драконов. Силгвир с опаской сжал в пальцах древко лука, хоть святилище и оставалось спокойно.       Подойдя к каменному алтарю, Рагот медленно провёл рукой по белому мху, покрывшему круглый постамент. Святилище выглядело заброшенным, и, верно, только неведомая древняя магия хранила его от разрушения.       - Я не могу понять, - проговорил атморец, бережно поглаживая алтарь, будто не решаясь сорвать, счистить с него белесую пелену, - почему тут так пусто? Хранительницы всегда встречают путников у святилища, и здесь всегда довольно странствующих воинов, ищущих благословения... но я не вижу ни следа костров, ни даже того, что кто-то ухаживал бы за алтарём.       - Рагот, - тихо окликнул его Силгвир, неслышно остановившись рядом. – Похоже, это святилище давно пустует. Много лет, если не десятилетий...       Или столетий, если здесь замешана магия, хотел добавить он, но смолчал.       Рагот неподвижно смотрел на потрескавшийся серый камень, но, казалось, видел лишь пустоту.       - Kopiraak ni rahgot fah mii, lot Monah, - едва слышно прошептал он – как шепчут обещания тем, с кем един по крови; кому редко нужны слова, чтобы понимать друг друга. – Yol fen ag, ahrk sos fen nahkip gol ontzos. Zu’u kaat. Kopiraak ni rahgot fah Zey, fah Thu’umi los nahlon fah ful lingrah...       Силгвир неслышно отошёл в сторону. Он не хотел тревожить жреца и нарушать его единение со святилищем; пусть боги нордов никогда не были близки ему самому, он помнил, что значит – быть частью целого, огромного и всеобъятного, непостижимого смертным разумом и в то же время до смеха простого. Когда-то он, хмельной от восторга и пьянящего единства с Зеленью, падал в траву, что становилась мягче шелка, и корни деревьев бережно сплетались вокруг него; когда-то он бежал вместе с волками, подхваченный бессмертным духом Великой Охоты, и не было преград, способных остановить его; когда-то он, безмерно уставший, уходил к древнему сердцу леса и возвращался, полный сил.       Силгвир не знал, что делал бы он сам, случись ему найти святилище Зелени заброшенным и забытым даже самими древесными стражами.       - Я бы принес в жертву лучшего из своих рабов, чтобы заслужить прощение за подобное, - тихо сказал Рагот за его спиной. – Я не верил, не мог поверить, что дети Севера и мои потомки забыли своих богов... что предпочли служить эльфийским или тем, выдуманным Империей.       - Ещё есть норды, что служат Кин и не верят ни в какую имперскую Кинарет, - от того, как неумело ложились слова на язык, Силгвиру было отчаянно стыдно. Но он не владел искусством красивой речи, равно как и не знал, что вообще способно принести облегчение после подобного.       - Где они тогда? – просто спросил Рагот.       Он не нашёл, что ответить.       Драконий жрец расстегнул застежку плаща и тяжело сбросил теплую ткань с плеч. Отстегнул ножны от пояса, бережно сложил их вместе с посохом на землю рядом с плащом и устало распрямился.       - Иди, охоться, маленький эльф. Я буду здесь. У меня нет достойных даров для Матери Штормов, но, быть может, мои песни напомнят ей, что на этой земле ещё остались верные своим богам.       Когда Силгвир возвращался, солнце уже перешло середину неба и теперь неспешно следовало по западной его половине. Земли вокруг святилища Кин были необычайно плодородны для каменистых предгорий Истмарка, и стрелок замечал по пути немало зверей – хоть и не останавливался, чтобы настрелять ещё дичи. Роща Кин должна была быть самое большее в дне пути, и Силгвир надеялся, что подстреленного им зайца хватит на это время.       Он услышал песнь, когда святилище ещё было скрыто за скалистым холмом: ветер выдал её, ветер и Голос, давно отвыкший от мирных песен.       Слов было не разобрать – но мелодия была пропитана теплом и дымом костра и певучими пересвистами древесных флейт; быть может, лгал ветер, но Голос не мог лгать. Вязь песни ложилась на жесткую траву, дружеским шелестом вплеталась в ветви деревьев – и, когда Силгвиру в лицо дохнуло радужно-рассветным всецветием неба, запахом дождя и листвы, он мог только бессильно смотреть в пустоту.       Песнь просила петь её.       В ней не было ни приказа, ни требования; но Силгвир едва не закричал от собственного бессилия – он не мог петь с ней, его голос не знал песен Атморы, его разум не знал слов древнего языка...       Он не мог петь с ней. Не мог разделить её, не мог поддержать чужой Голос своим, не мог прогнать прочь проклятое одиночество забытой Эры.       А она продолжала звучать.       Он выбрался к самому святилищу тропой между холмов – и замер, не смея вмешаться. Настоящий, живой костёр горел у алтаря, и песнь раздувала его пламя высоко-высоко, взметая искры вверх, к солнечному небу. Рагот неподвижно сидел перед костром без оружия и доспехов – и пел.       Силгвир смог шевельнуться лишь тогда, когда стихло последнее слово и растаяло его звучание, затерявшись в стеблях травы. Огонь разочарованно притих, прижался к земле, безучастно потрескивая дровами – словно не он только что рыжим знаменем рвался ввысь, ведомый струящейся меж ветров мелодией.       - Что это было? – собственный голос показался Силгвиру бессильным и ничтожным: не было в нём ни силы, ни волшебства, что таила в себе песнь. Рагот чуть приподнял голову, отрешенно глядя вдаль.       - Эту песню пели у мирных костров и во время празднеств у домашнего очага. Она пришла из древних лесов, feyfahliil. Из тех Предрассветных времён, когда холод ещё не забрал огонь из наших очагов.       Силгвир осторожно опустился на землю напротив атморца, позабыв про охоту и добытую дичь, и жадно впился взглядом в лицо жреца.       - О чём она?       Рагот только покачал головой.       - Я могу попробовать перевести ее на тамриэлик, но это всё равно, что ловить море в бутыль. От её красоты не останется и половины. Я не хочу этого делать.       - Тогда научи меня понимать её, - Силгвир беспомощно подался вперёд. Флейты пересвистывались внутри, безобидно смеялись, манили дымом далеких костров – а он не понимал ни слова.       - Это нелегко. Я могу объяснить тебе слова Довазула, но он останется мёртв для тебя. Ты не почувствуешь песни, не поймешь её, пока Dovahzul сам не запоёт внутри, - Рагот посмотрел на него поверх костра. Он говорил без насмешки и без жалости, но в его голосе скрывалось знание – знание, горькое на вкус, и Рагот не хотел делить его с ним. – У тебя уйдут годы, десятилетия, чтобы услышать её.       Силгвир упрямо вглядывался в лицо жреца ещё несколько секунд, прежде чем понуро отвести взгляд. Он чувствовал, что Рагот не лгал ему – да и с чего бы ему было лгать. Древний язык драконов не раскрывал своих тайн так легко, а песни, рождённые в ныне мёртвом мире... даже знай он Довазул, как сами драконьи жрецы, сумел бы он понять её, почувствовать, как чувствует её атморец по крови?       - Она созывает друзей.       Силгвир мгновенно поднял кончики ушей. Рагот не смотрел на него.       - Зовёт к мирному костру, где нет места вражде. Это песня о верности... и радости, которую может познать только тот, кто жив. Те, кто искренне пел её вместе... не поднимают оружия друг на друга. Никогда. Иначе это предательство Слова. Но мало кто пел её как обещание, куда чаще она просто созывала друзей.       Стрелок долго молчал, бездумно глядя в костёр.       - Тогда, наверное, её не поют в одиночестве, - наконец сказал Силгвир. Рагот усмехнулся – устало и почти бессильно.       - Её никогда не поют в одиночестве. Это первый раз, когда я пел её, и никто мне не отозвался.       Силгвир заставил себя поднять глаза.       - Извини.       Атморец чуть качнул головой.       - Тебе не за что просить у меня прощения. Я только волей Свитков связан с тобой пророчеством, будь иначе – я был бы твоим врагом. Тебе не стоило бы отзываться, - спокойно произнес он.       - Каким ещё врагом, - раздраженно буркнул босмер. Его порядочно утомляло упрямство драконьего жреца: как бы он ни старался, Рагот всё равно предпочитал держаться той грани, что в его понимании отделяла друзей от врагов. И если в один день он мог беззаботно рассказывать об атморских весельях, в другой он вполне мог вновь вернуться к угрозам и холодной отстраненности.       Это было даже немного обидно.       - И я бы спел с тобой, если бы я знал этот дурацкий язык! – неожиданно для самого себя бросил Силгвир – не зло, но почти что с вызовом. И с таким же вызовом храбро поднял кончики ушей, обозначая, что не отступится от своих слов в самом жарком споре.       И после увесистой затрещины в полной мере пожалел о своих необдуманных действиях.       - Dovahzul – священный язык, - отчеканил Рагот. – А ты – маленький остроухий дурак, ума у которого не больше, чем у снежного тролля в заднице. Только потому, что твоя жизнь вверена мне, я предупрежу тебя. Не верь драконам. И уж тем более, глупый эльф, не верь людям, которые служат им, пока ты не уверен в том, что сможешь первым воткнуть нож им в горло. Wahlovaas! Voth Rahgot do Gevildseod, Grohiikseatmora! Vahzen, hi yah dinok.       Презрительно фыркнув, Рагот поднялся на ноги и отошёл от костра. Силгвир проводил его взглядом и как ни в чем не бывало потянулся за добытым зайцем. Споры с драконьим жрецом могли длиться целую вечность, а обеду пора было случиться уже добрый час назад.

***

      - Слушай, Рагот... я так и не понял – с чего вообще Харальду было начинать эту войну?       Силгвир специально выжидал удобного случая, чтобы задать этот вопрос, и сейчас, деля с ним обед у одного костра, Рагот просто был вынужден ответить.       - Власть, - неохотно буркнул атморец. – Ради чего ещё начинают войны?.. Глупый эльф.       - Но ведь он и так был Верховным Королём, - Силгвир вгрызся в тонкую заячью кость, объедая оставшееся мясо. Рагот пожал плечами.       - Но не был драконьим жрецом. Стоило ему лишиться поддержки Бромьунаара – и на весь народ Севера обрушился бы гнев драконов, а простой люд винил бы во всём своего короля. Это иллюзия власти, - жрец потянулся за флягой. – Харальд захотел сделать её настоящей.       - Но что он мог предложить Партурнаксу? – недоуменно поглядел на него Силгвир. Рагот сделал несколько глотков, шумно выдохнул.       - Не знаю. Сколько бы харальдовых ублюдков мы ни вешали на пыточных крюках, никто из нас не смог этого узнать. Проклятье, если и суждено мне поднять оружие на Dovah на земле смертных, я молю небо, чтобы это был Паартурнакс. О, если бы только он встретился с Голосами Бромьунаара, восставшими из могил! Мы бы разорвали в кровавую пыль и его плоть, и его поганую душу.       - Должно быть, у него была причина, - неуверенно пробормотал Силгвир.       К его удивлению, Рагот не огрызнулся новым ругательством. Только снова поднёс к губам флягу.       - Когда-то мне было до этого дело, - отстраненно произнес он. – До последних дней Форелхоста мне было до этого дело. Теперь мне всё равно. Я убью его или погибну.       Последние дни осады Скорма, последние дни культистов. Силгвир застыл, глядя в костёр; дневной свет прогонял видения, но даже сейчас он невыносимо ясно помнил, как крался мимо скелетов тех, кто принял смерть во сне, и тех, кто выпустил себе кровь. И – как шелестели хрупко под его сапогами листья ядовитого колокольчика, усыпавшего всего один из подземных залов.       Ведь это Рагот отдал приказ убить всех детей в Форелхосте, отрешенно осознал Силгвир. Последняя милость, которую он мог позволить себе – и даже та сочилась кровью.       Вот только теперь ему даже некому мстить за эти смерти. Тело Харальда, какая бы королевская усыпальница ни хранила его, давно уже истлело в прах, и из всех его врагов остался только мудрый древний дракон, переживший многих своих сородичей на вершине Глотки Мира.       - Ты слишком громко думаешь, Довакиин.       Силгвир почти что испуганно вскинул глаза, но Рагот даже не смотрел на него. Жрец поднялся с земли и повернулся к постаменту алтаря.       - Здесь, в святилище Кин, не стоит вспоминать старые могильники. Быть может, мне и стоит просить великую Мать направить мой клинок в час мести, но эта месть не твоя. Забудь о мёртвых и пой хвалу тем достойным, кто ещё жив.       - Поверить не могу, что слышу это от тебя, - настороженно сказал Силгвир. Рагот только усмехнулся. Его вниманием полностью владело нечто иное.       - Мне есть чем занять тебя, маленький эльф. Подойди.       Стрелок с большим подозрением приподнял кончики ушей, но послушался. Швырнув обглоданную кость в траву, Силгвир поднялся и осторожно подошёл к жрецу. Лениво оперевшись на алтарь, Рагот указал на менгиры, полукругом стоящие за круглым постаментом. Два из них высотой были в два человеческих роста, а средний и самый большой камень, прикинул Силгвир, пожалуй что и в три.       Когда он вгляделся в них чуточку пристальней, его едва не прошиб холодный пот.       Они были сплошь изрезаны рунами Довазула.       - Я думаю, что нам стоит остановиться здесь на ночь, - задумчиво сказал Рагот.       - Но... я ведь даже не могу прочесть, что здесь написано, - безнадежно воспротивился Силгвир, - а до рощи Кин всего полдня пути! Мы могли бы успеть добраться туда сегодня!       - Успеем завтра, - в голосе Рагота отчетливо слышалось глубокое злорадное предвкушение долгого веселья, отчего Силгвиру немедленно захотелось оказаться как можно дальше от менгиров и всего святилища Кин. – Надеюсь, у тебя хорошая память, Довакиин. Я точно не буду читать это дважды.