Время ереси

      - Revak feykro kolos Monah do veyne wahlovaan... voth... wundunik, - Силгвир с надеждой посмотрел на драконьего жреца.       - Что, - безжалостно сказал Рагот.       - Ну, ты же понял, что я хотел сказать... это ведь главное, - Силгвир почти умоляюще заглянул ему в глаза.       - Это не Довазул, а баранье блеяние, - беспощадно отчеканил атморец. – Даже самый безмозглый гоблин мог бы запомнить фразу из десяти слов!       - Девяти...       - Семи, - свирепо огрызнулся Рагот, - потому что ни один дурак не будет говорить три слова, когда можно сказать одно! Monahsevenne! Venne, не veyne, тупоголовый...       - А в прошлый раз ты сказал Monah do venne, - яростно воспротивился Силгвир, вовремя прервав зарождающуюся тираду. Monah do venne, это он точно помнил.       Рагот поглядел на него с явным презрением к уму Героя.       - Так было написано, - очень-очень спокойно сказал драконий жрец, - в Rotsewerid.       - А почему говорить надо иначе?!       - Потому что говорить не писать! Эл-льф, ufiik piraan tinvaakniiriil...       - А это что значит? – уныло осведомился Силгвир. Рагот мрачно посмотрел на него и зашагал вперёд; стрелок мудро решил не переспрашивать.       Довазул давался ему непросто.       Тексты, написанные на менгирах, относились не то к молитвам, не то к восхвалениям Кин, и составлены были соответственно. Их сложную вычурность с неохотой признал даже Рагот, но, к великой скорби Силгвира, для драконьего языка не писали книг для обучения грамоте, и приходилось довольствоваться имеющимся. Промаявшись вечер, пытаясь разобрать при свете костра полустершиеся закорючки на менгирах, с самого утра он пытался запомнить и научиться говорить без ошибок фразы попроще. Для Рагота не составляло труда повторить их: Силгвир вообще подозревал, что драконий жрец знает всё Слово Хвалы, записанное на трёх менгирах, наизусть.       - Wahlovaas voth wunduniik, - наконец снизошел до подсказки Рагот.       - Wahlovas voth wundunik, - послушно повторил Силгвир. Атморец раздраженно выдохнул.       - Wahlovaas. Wunduniik. Безухие альдмеры говорили на Довазуле лучше, чем ты!       - Не безъязыкие же, - резонно возразил лучник. И запоздало осекся, припомнив, что делали с пленными эльфами древние норды.       - Языки обычно оставляли тем, кто умел говорить получше, - задумчиво сказал Рагот, видимо, тоже припомнив далекую атморскую молодость. И заинтересованно поглядел на идущего рядом босмера.       Силгвир насторожился. Ему не очень нравилось, куда повернул спор о правильном произношении.       - И девкам, - ещё задумчивей добавил Рагот.       - Слушай, тебе что, доставляет удовольствие мне об этом рассказывать? – поморщился Силгвир. – Родня мне альдмеры или нет, это мерзость.       - Да мне тоже с человеческими девками больше нравилось, - беспечно отмахнулся Рагот. – Эльфийские бабы тощие, кажется, ещё чуть-чуть – пополам переломишь, да и взяться там не за что. Конечно, в походе Шор знает где от дома и козе рад будешь, да и остроухих нагнуть – первейшее дело. Альдмеры, они не считали людей... bahlaan krilon... достойными соперниками. Гордые, высшие, дети Альд... я до сих пор помню, как впервые увидел, как наши пленные на нас смотрят – как на безмозглый скот. Эльфы часто выказывали больше уважения грязи, чем нам – а мы были славными воинами, позже мы всю Атмору утопили в их крови!.. Помню, спросил какую-то их колдунью – не боится ли так смотреть. Я что угодно мог с ней сделать, на что бы ума хватило и сил. Я, верно, тогда младше тебя был; пьяный от битвы и мёда щенок.       Силгвир покачал головой. Он знал о надменной гордости древних – той, что жила в высоких эльфах; той, что несли в себе золотокожие под знаменами Талмора.       И не стоило быть провидцем, чтобы догадаться об ответе.       - Не продолжай.       - Нет, это мудрая история, Довакиин, - задумчиво сказал Рагот, - это мудрая история, цену которой я узнал гораздо позже. Та эльфийка тогда даже не взглянула на меня. Но я заставил ее ответить, и она ответила: что бы я ни сделал, я всего лишь один из рода людей, глупой и жестокой ошибки богов. А людской род хуже звериного. Позорно для альдмера проиграть человеку, но позор хуже смерти – опуститься с ним вровень. Я сказал ей – я заставлю ее поклясться в обратном. Я не знал ещё мастерства пыток, но, видит небо, я старался как мог. Унижения, которые я заставил ее испытать, сломили бы волю самого стойкого нашего воина, но щенкам иногда попадаются кости, что им не по зубам. Я убил её – почти случайно, в бешенстве от своего бессилия. Убить смертного очень легко. Сломать...       Драконий жрец хмыкнул – с едва заметной улыбкой.       - Интересно, как звали её. Я высек бы её имя на Стене хвалы. Позже мне объяснили – я ломал тело, но есть те, чей дух крепче тела, и тогда надо ломать дух; позже я узнал – любого можно подчинить так. Но знаешь, Довакиин, я до сих пор помню, как она на меня смотрела. И до сих пор это будит во мне бешенство хуже звериного. Поэтому благодари небо, что в тебе не осталось привычек древних твоих сородичей. Я бы вырвал тебе кишки через глотку, если бы ты посмел так посмотреть на меня, маленький эльф.       - Да, замечательная история, - обескураженно пробормотал Силгвир. Он очень надеялся, что в рассказе Рагота не было тайного урока, который ему надо было вынести.       - Посмотрим, есть ли ещё красивые девки в роще Кин, - как ни в чем не бывало хмыкнул атморец. И бодро оглянулся: - Ты не отвлекайся, Довакиин. Rotsewerid не окажется в твоей голове просто так. И не переставай пробовать Faad. Изучение Слов занимает много времени, но если ты не будешь ничего делать, то даже Ака успеет облинять от старости, пока у Героя хоть раз получится согреться.       Некогда вытоптанная сотнями паломников тропа сейчас струилась узкой лентой, но земля не спешила отбирать у людей последнюю дорогу к древнему святилищу. Вечно молодые деревья старше самых старых Прядильщиков перешептывались шелестом листьев и скрипом ветвей, встречая путников. Силгвиру почудилось на миг движение крепко впившихся в камень корней, но спригганы, священная стража лесов, не спешили тревожить их.       Лес узнавал своих детей.       И терпкий сосновый аромат приветственно вплетался в волосы, когда Силгвир протягивал руку к гордо вспушившимся иголками ветвям, и чуть теплей шелестел ветер в верхушках деревьев, когда тот же жест почти неосознанно повторял Рагот.       Златолист был семенем одного из старейших древ в Тамриэле – были ли их семена рождены в лесах прежнего мира?.. Помнили ли их потомки старые песни, что звучали в Предрассветной мгле?..       Сосны расступились, обнажая огромную заснеженную поляну. Деревья обступали это место, но не смели ступить внутрь незримого круга.       Коснуться застывшего величия смерти.       Нарушить льдистое ожидание бессмертия.       Перед ними возвышался древний курган.       - Sahloknir, - почти беззвучное дыхание Рагота растаяло паром в промерзшем воздухе. Воин неподвижно смотрел на скелет дракона, нелепо распластанный на земле рядом с могилой.       Силгвир отступил на шаг – не из страха, но уважения. Салокнир сразился с ним, Драконорожденным – и проиграл; в том не было позора и не было бесчестия. Бессмертие берёт себе только лучший, второму же наградой становится смерть.       Такова истина Дова. Vahzen, взятая силой.       Рагот шагнул вперёд – тяжело, словно каждое движение его сковывал мертвенный лёд Времени, что однажды остановилось и не двинулось дальше. И опустился на колени, не смея – или не желая подходить вплотную к древним костям.       - Zu’u honah ni sil, - глухо произнес драконий жрец. – Я не чувствую души в нём.       Рагот повернул голову, бесцветно взглянул на Драконорожденного.       - Свет в твоей груди слепит и оглушает меня, Dovahkiin. Ты сожрал его душу. Ты украл его бессмертие. Он мёртв, как никогда не должен быть мёртв Dovah; больше он не сможет вернуться на землю смертных.       Босмер растерянно покачал головой. Он шагнул вперёд, пытаясь что-то сказать – но он не знал слов, которые были бы верны сейчас, а нужные Слова языка драконов были ему неподвластны.       - Может быть, - тихо сказал Рагот, не отводя глаз, - если вырвать тебе сердце, все души, что заперты в тебе, смогут вернуться.       Силгвир отвёл взгляд, невидяще уставился на оголенные кости Салокнира. Хребет того был изуродован, крепкие костяные пластины кое-где вырваны – драконья кость была величайшей драгоценностью для кузнецов и охотников за богатыми трофеями. Страх осквернения останков древнего повелителя не останавливал ни воров, ни добытчиков, ни исследователей.       - Я... когда Нелот воскрешал тебя, он сказал, что... – тяжело начал стрелок, но запнулся. Неслышно вздохнул.       Он не мог ни шагу сделать в Скайриме, чтобы не оскорбить веру драконьего культа. И, видит небо, он не хотел бы говорить ничего – но Рагот заслуживал это знание.       Заслуживал правды.       - Что обычные души не подойдут, - с трудом продолжил Силгвир. – Слишком долго ты был мёртв, слишком ослаб после второй смерти. Ему нужны были драконьи души, что я собрал. Я... я не знаю, сколько их он сжёг, чтобы вернуть тебя к жизни.       Омертвелая тишина дышала на него холодом безвременья.       - Orin Laasi los folahzein, - горько-пустой тихий смешок прозвучал рядом. – Rahhe, drey Zu’u mindun heyvi ful funt kos duraal ahrk dukaan med tol? Drey Zu’u ni lost pogaan krilon?       - Ты не виноват, - беспомощно сказал Силгвир. Обернулся, смело и отчаянно встречая взгляд жреца. – Ты не выбирал, оставаться мёртвым или живым – такой ценой. Я выбрал за тебя.       Время раздробилось и соткалось заново; он не успел поймать мгновение, ускользнувшее в стремительном вихре. Просто Рагот, стоявший на коленях у скелета Салокнира, оказался в полный рост перед ним, миновав ненужное «между».       Пальцы атморца коснулись его груди – и даже сквозь одежду Силгвир ощутил ледяной жар магии, сосредоточенной в теле жреца. Бессмертное могущество духа, покоренное плотью.       Он мог бы убить его одним прикосновением, если бы захотел.       - Я хотел бы принести тебе смерть, маленький Исмир, - тихо произнес Рагот, глядя ему в глаза. – Великий Дракон свидетель моих Слов, я безумно хотел бы этого. Но моя клятва и благоразумие останавливают меня.       Отступив на шаг, Рагот отвернулся. У его ног беззвучно взвихрилась снежная пыль, взметенная незримой силой; силой, могущественной настолько, чтобы преодолеть вес тяжести драконьей кости. Атморец оставался неподвижен, как натянутая струна, до тех пор, пока поднятый магией скелет Салокнира не опустился на нетронутый снег своей могилы.       Силгвир вспомнил, как называется такая магия: телекинез. Он прежде видел ее в Коллегии, а до того – как забавляются маги на площадях, чтобы заполучить от восхищенных зевак пару лишних монет. Но никогда он не видел, чтобы колдовство, играючи заставляющее взлетать яблоки и шляпы, оказалось подобной силы.       - Пусть снег заметёт его, - хрипло сказал Рагот. Дыхание его казалось быстрей и тяжелей обычного. – Будь вечно проклят мир, где я не могу даже запечатать сталгримом могилу своего повелителя, потому что рабы не успокоятся, пока не расколют священный лед и кости до последнего фунта на доспехи и утварь... клянусь, если в роще Кин я увижу человека, владеющего таким трофеем, его потроха склюют вороны тем же днём.       - Мы скажем местным больше не тревожить курган, - Силгвир поправил веревку походного мешка на плече. – Если они увидят, как месяцы пролежавший на земле драконий скелет вдруг таинственным образом оказался в своей могиле, поверь, они и близко к нему не подойдут.       Небо над рощей Кин хмурилось, и крохотные колючие снежинки уже оседали на свернувшемся в клубок, словно для долгого сна, мёртвом драконе. Рагот молча повёл рукой; над глубокой ямой могилы блеснуло на миг серебристое сияние – и исчезло, как морок.       - Не трать Голос попусту, Довакиин, - спокойно сказал атморец, развернувшись. – Я не верю сожалениям убийц. Ты поглотил его душу. Ты лишил его права вернуться. Не рассказывай, что тебя заботит его посмертие, вырежут ли из его костей щиты или будут воспевать его имя в скорби. Sonaaksedov не простят тебе этого, как не простили Мирааку. Но ты честен со мной, и в благодарность я отвечу тебе тем же: как только ты исполнишь своё предназначение, Герой, и необходимость в тебе будет исчерпана, гнев Бромьунаара обратится против тебя.       Поселение у рощи Кин никогда не было большим – но, благодаря шахте, обрастало хижинами быстро. Сердце жизни, таверна «Деревянное кружево», успешно согревало как усталых рабочих, так и странников с восточного тракта, соединяющего Рифтен и Виндхельм. На босмера здесь смотрели косо – сказывалось влияние города Верховных Королей и нынешнего его правителя. Братья Бури редко снисходили до того, чтобы искать различия между талморцами и прочими эльфами.       Силгвир, впрочем, не обижался. Здесь его ни разу не приняли враждебно, а после того, как он подстрелил едва не сжегшего всё поселение дракона, стали считать истинным другом всех нордов Тамриэля. Встревать в войну он не собирался в любом случае на какой бы то ни было стороне, а к вечной вражде северян и эльфов относился весьма философски.       В «Деревянном кружеве» было светло от очага и масляных ламп; живительная волна согретого воздуха, пропитанного ароматами всяческой снеди, приятно взбудоражила кровь. Блаженно зажмурившись на мгновение и прогнав острую снежную белизну из-под век, Силгвир подошёл к стойке, за которой стояли и вяло переругивались Кьельд, владелец таверны и главный управляющий во всём поселении, и Иддра, его жена. Без их семейных склок роща Кин точно потеряла бы долю своего очарования.       - Клянусь бородами предков, женщина, ты когда-нибудь исчерпаешь моё терпение! Я езжу в Виндхельм, чтобы встречаться с закупщиками малахита! У нас не единственная шахта в Скайриме, и если я не буду внимателен к купцам...       - Почему бы тебе не побыть внимательным, пока ты обслуживаешь людей в таверне? – как ни в чем не бывало фыркнула Иддра. Силгвир готов был поклясться, что зоркий женский глаз хозяйки углядел новых посетителей еще у двери. – Силгвир! Я же говорила, когда-нибудь ты непременно снова к нам заглянешь.       Стрелок только улыбнулся, глядя, как трактирщица ловко и расторопно разливает мёд по кружкам. Кьельд, не ожидавший такого поворота привычного спора, оторопело пригладил длинные усы и повернулся к путникам.       - Тебе здесь всегда рады, - важно кивнул он. И перевёл взгляд на атморца, тенью застывшего позади. – Ты, верно, вместе с Довакином путешествуешь, маг? Или ты воин, а посох забрал у кого?       - Я путешествую с ним, - уронил Рагот. Он и не думал скрывать хищно оскалившийся драконьей пастью колдовской посох – и Силгвир мысленно обругал себя последними словами. Раготу неоткуда было знать о том, как норды относятся к магам – если только он не услышал об этом в Коллегии, но случайности до сих пор не играли им на руку.       Кьельд вопросительно смотрел на жреца, ожидая продолжения, но тот не собирался говорить ничего более. Силгвир отчётливо ощутил, как дело движется по меньшей мере к доброй нордской драке.       - Если ты его друг, то тебе всегда будут открыты наши двери, - вмешалась Иддра, решительно подтолкнув к Раготу кружку. Смешавшись, тот помедлил, но всё же принял предложенный мёд и коротко склонил голову.       - Я благодарен.       Силгвир позволил себе мысленно выдохнуть с облегчением.       - Нам бы не помешал обед, - стрелок щедро положил на стойку серебряную монету. Здесь, вдали от городов, за одну такую можно было пировать по-королевски неделю напролет, но Силгвир не жалел денег: сокровищ, которые он собрал за время своих путешествий, хватило бы ему на десяток жизней вперёд. К тому же, он собирался взять с собой из рощи Кин немало снеди в долгий поход к Скулдафну.       - Отменная баранина, такой в Виндхельме не сыскать, - с гордостью предложила черноволосая хозяйка, и Силгвир согласно кивнул. Он бы с удовольствием прикончил бы и миску похлебки, но баранина представлялась куда лучшим вариантом.       Кьельд тяжело оперся на стойку.       - Откуда ты, маг? Ты странно выглядишь для местного.       Силгвир мысленно напрягся. Управитель рощи Кин, Кьельд предпочитал твёрдую уверенность в своей власти над каждым, проходящим по здешним землям, и явно не собирался допускать непонятных недоговорок неведомого странника.       - Я из северных краёв, - безучастно отозвался Рагот.       - Виндхельм или западней? – упрямо уточнил Кьельд. Атморец отхлебнул мёда.       - Северней.       Силгвир умоляюще посмотрел на Иддру. Немолодая трактирщица поняла его без слов.       - Как твоё имя? Не обращай внимания на моего мужа, он тупоголов, как баран. Если Силгвир не рассказал тебе о нас раньше, то я – Иддра, а он – Кьельд, по недоразумению Кин, глава нашего дома, - Иддра кивнула на мужа. Кьельд нахмурил брови и раскрыл было рот, чтобы начать очередной спор с непокорной женой, но подавился вздрогнувшим вместе с основанием таверны воздухом.       - Rahgot.       Голос прозвучал лишь долей своей истинной мощи, но его сила сверкнула обнаженным клинком в низком рокоте древнего языка.       Тишина длилась безумно долгое мгновение.       - Моё имя, - тихо, удерживая в стальной узде неистово рванувшуюся наружу силу Голоса, бросил Рагот, прежде чем отвернуться и зашагать прочь. Силгвир растерянно проводил его взглядом до тех пор, пока за жрецом не захлопнулись двери таверны.       - Странные друзья у тебя, Довакин, - весомо проговорил Кьельд. – Ты бы утихомирил его. Иначе это придётся сделать мне.       - Он любого здесь убьёт, если захочет, - Силгвир прямо взглянул на управителя. Крепкий, ладный, Кьельд наверняка обладал медвежьей силой и недюжинной выносливостью – но всё это не значило ничего против магии или Голоса.       Да даже и без магии, и без Голоса – Рагот убил бы его легко, всё равно что отмахнулся бы от мухи.       - И сейчас он... недавно убили его близкого друга, и он сам не свой, - неловко соврал Силгвир. – Просто не трогайте его, хорошо?       Кьельд тяжело хмыкнул, но спорить не стал; буркнув что-то, неторопливо двинулся к лестнице в погреб. Иддра только покачала головой. На смуглом от горного солнца её лице глубже проступили резкие морщины; женщинам свойственно видеть глубже в людских душах, нежели мужчинам, и Силгвир не хотел бы знать, о чём она догадалась за время краткого разговора.       - Твой друг крови хочет, как иные мёда, - тихо сказала Иддра. – У него в глазах это видно. Как поешь сам, напои его вином: пусть лучше от вина хмелеет, чем от чужой смерти. А завтра уводи его отсюда. Довольно нам бед.       Всё небо закрывали густые тёмные тучи, беспощадно извергающие снег, будто боги распороли им облачные брюха. Силгвир яростно чихнул и завертел головой, пытаясь разглядеть сквозь серую завесу одного драконьего жреца. Окликнул, не надеясь быть услышанным – но знакомый Шепот отозвался ему, и стрелок поспешил к южной дороге – навстречу.       Он остановился рядом с Раготом, но не сумел сказать ни слова.       Он перестал ощущать лес.       Роща Кин, мудрая и древняя, пронизанная теплым током живительной силы, была мертва, как был мёртв скелет Салокнира. Песнь, шелестящая где-то далеко и мягким дыханием древесных крон окружавшая путников, была мертва.       Силгвир наклонился, смёл снег с иссохшего пня. Замёрзшими пальцами прижался к побелевшему дереву, пытаясь услышать – ощутить – хоть каплю жизни, хоть каплю священного света, незримой прозрачной завесой окутывавшего алтарь Кин и лес вокруг.       Остался только холод.       Застывшее белое безмолвие.       - Я будто по-прежнему в плену предсмертных кошмаров, - тихо сказал Рагот. – Я знал, засыпая, что дети моих детей не будут чтить драконов... но не мог и представить, что они позабудут даже богов. Kaan, Monahsejorre, wo-ofan-zun-ko-haali... что должно было случиться с моим народом, чтобы он стал способен на такое?       - Она... мертва, - растерянно сказал Силгвир. Он почти не чувствовал пальцев, но всё ещё не убирал ладонь. Непонимающе поднял глаза на атморца. – Раньше тут была Зелень... была Кин. Ведь они не могли её убить? Ведь... так нельзя её убить, просто вырубив деревья, они ведь вырастут заново?       - Нет, Довакиин, - пусто произнес атморец. – Сюда больше не вернется жизнь. На твоей земле Зелень сильней стократ. Здесь, на Севере... Ro. Однажды нарушенный, он едва ли станет таким, как прежде.       Силгвир медленно распрямился. Он не находил слов для ответа – он не знал таких слов.       Не знал, чем можно оправдать подобное.       Здесь, в Скайриме, жизнь деревьев отличалась от жизни Зелени, и не было преступления для норда в том, чтобы нарубить дров для своего очага. Но роща Кин струилась древней магией, была полна лесными духами и вечноживущей памятью; роща Кин провозглашала мир и потому не защищала себя; нарушить этот мир было всё равно что плюнуть в лицо собственной матери.       Он хотел закричать, отчаянно и безумно, воззвать к древесным стражам – но стражи рощи Матери Ветров не обернулись бы против детей Севера. У ее святилища не было места вражде. Он обернулся к Раготу, отыскивая его взгляд, и застыл неподвижной статуей.       Ветер дохнул на него далёким рокотом, и, видят боги, лучше любого другого он знал этот рокот.       - Что ты сделал? – прошептал Силгвир, не смея поверить, но в глазах Рагота отразилось только удивление, и он отрицательно качнул головой. Что бы ни призвало сюда нового убийцу, случай или судьба, это случилось не по его желанию.       Отчего-то Силгвиру на мгновение стало легче.       Рокот повторился – ближе. Свистящий ветер заглушал его, слепящая пелена снега не позволяла увидеть небеса, и Силгвир только мог угадывать, насколько близко он на самом деле.       - Салокнир едва не опустошил здесь всё, - Силгвир бессильно обернулся. – Скольких убьёт этот? Прогони его, ведь вы же защищали людей от драконов!       Взгляд жреца оставался пуст.       - Они не виноваты, Рагот! – отчаянно закричал Силгвир, подавшись вперед, вцепившись в плащ атморца. – Может быть, только один сделал это, а ты хочешь убить за это десятки невиновных! Может быть, преступника уже наказали, ты ведь не знаешь! Прогони дракона, договорись с ним, пусть он улетит, и мы разберемся во всём этом, обещаю!       Рагот только безучастно покачал головой. Скрытая ранее неведомой магией, медленно начала проявляться орихалковая ритуальная маска, закрывая его лицо. Всего дважды Силгвир видел его в маске: в Форелхосте, восставшего из саркофага на защиту Монастыря, и в зале Высокого Хротгара, во время мести Седобородым.       Что он точно знал наверняка – это не предвещало ничего хорошего.       Рёв дракона раздался совсем близко, и Силгвир, сдавленно выругавшись, отпустил драконьего жреца и бросился обратно к таверне: он оставил там лук и стрелы.       - Rahgot, - громыхнула буря над его головой, - hi koraav fin tahrovin do daar lirre? Aav Zey ko Yol, aar!       - Aav Zey ko Yol, thuri, - прогремел в ответ человеческий Голос – не скрывая более ни силы, ни горечи, перерождающейся в гнев.       Рагот был готов к слепой мести, но здесь, в поселении шахтеров у рощи Кин, это будет не сражение, а бойня. Отчаянно зажмурившись на мгновение, Силгвир юркнул за дверь таверны.       Он не позволил Салокниру убить этих людей, не собирался позволять и этому дракону.       - Еще дракон?! – Кьельд уже держал в руках огромную двуручную секиру. Тупое зазубренное лезвие едва ли могло резать так, как раньше, но размер оружия по меньшей мере внушал уважение. Силгвир, бросив на владельца таверны беглый взгляд, торопливо развязал петлю, стягивавшую горловину его походного мешка, и выудил из него флягу с зельем: он уже давно узнавал ее на ощупь.       Выхлебал половину, не брезгуя острым, жгущим гортань эликсиром. Забросил за плечо колчан, застегнул ремень на груди; движения почти не требовали времени – он мог бы проделать всё это и во сне, если бы пришлось. Схватил лук: зачарованную тетиву не требовалось снимать каждый раз после боя, как пришлось бы делать с обычной, и натягивать снова перед сражением.       Не было времени объясняться с Кьельдом. Драконы не любят ждать.       Несколько крытых соломой крыш уже горели; деревянные брусы подхватывали пламя, превращая хижины в гигантские кузнечные печи. Истошные крики не мог заглушить даже рёв огня: кто-то успел выбраться наружу, спасаясь от неземного жара драконьего Крика, кого-то сжигало до костей в собственном доме.       Силгвир не мог им помочь.       У него была другая работа.       Он выследил взглядом дракона: чёрная тень стремительной молнией сверкнула в небе, разрезав плотную снежную пелену. Взмахнула крыльями, прежде чем пойти вниз, запрокинула голову, прежде чем выдохнуть Крик...       Силгвир позволил стреле сорваться.       Он мог выпустить семь стрел в дракона, пока тот ещё нелепо дёргался в воздухе, пытаясь понять, что его задело – он знал каждое уязвимое место крылатых тварей, и его лук неизменно находил цель. Но чтобы убить огромного дышащего магией змея, бронированного прочнейшей чешуей, человеческих стрел едва ли было достаточно.       Пламя пронеслось совсем близко, поцеловало жарким дыханием лицо и руки, оставило влагу растаявших снежинок на коже. Силгвир отскочил в сторону, стараясь не заходить под навес таверны: пусть его защищал магический эликсир от драконьего пламени, всё же даже зелья не могли спасти от обрушившейся крыши или полного Ту’ума Огня в упор. Мимо него с диким криком пробежал Кьельд, следом за ним – другие, с оружием в руках, с грубыми топорами и слабыми луками, из которых только оленей стрелять.       - Aav Zey, aar, - снова рыкнул дракон, прежде чем тяжело упасть на землю, взрыв крыльями снег. – Nust krilon vogahvon Suleyku!       - Aazriikei, - приглушенный маской голос сочился презрением. – Genun niin Suleyk.       Рагот стоял поодаль, безучастно наблюдая горящие дома и дракона, окруженного шахтерами и крестьянами. Он даже не собирался предполагать, что они могут стать угрозой для Дова – и Силгвир отчетливо осознавал, что он прав.       Дракон выдохнул: Yol.       Живых людей вокруг него стало на три меньше.       Тяжелая секира Кьельда рассекла левое крыло, переломав тонкие кости, скрепляющие перепонки. Всего мгновением позже его отшвырнула прочь огненная вспышка, выплюнутая посохом драконьего жреца.       - Bo vok, - услышал Силгвир спокойный голос Рагота. – Zu’u fen vahraan hi.       Золотистое сияние полилось с рук жреца, безудержно просыпаясь на землю искрами; протянулось к Дова сквозь десятки футов расстояния, крошечными вихрями волшебного света окутало рану, и дракон напрягся, приник ближе к земле, прежде чем вновь бросить себя в небо. Силгвир выстрелил – наконечник оцарапал морду и разрядил зачарование – и опустил лук.       Драконобой жегся в горле, рвался наружу: выпусти.       Но Драконобой означал гибель. Древние Языки не ведали пощады.       Suleyk в груди вспыхивает ослепляюще, словно Солнце, если бы кто-то отчаянно смелый решился принять в себя всю силу Магнуса, и Suleyk Кричит: Gol...       (время расслаивается на бесконечное множество потоков, и раз за разом Драконорожденный видит, как чужой разум застывает подобно камню и следом становится податливым, как влажная глина)       ...Hah...       (линии вероятностей переплетаются и дрожат, как вспышки беспорядочно бьющейся в оковах покоренной воли, дробя на осколки память и мыслеобразы)       ...Dov, Кричит эльф из рода лесных охотников, и его Голос подхватывают все души Дова, запертые в его груди. Силгвир собирает волю в клинок – и клинок, способный одолеть даже дракона, наносит удар, перед которым почти невозможно устоять смертному.       Но разбивается мелкими лучами света о щит, над которым не властно даже Время или Безвременье.       Орихалк маски сверкает ярче слепящего глаза снега.       Время почти останавливается, до последнего потока возмущённое происходящим.       - Хороший Крик, - говорит Рагот на Довазуле. И продолжает на тамриэлике, - при всей его мерзости, ты бы сумел ненадолго подчинить себе даже дракона.       Но, шепчет замершая пустота вокруг, не его жреца.       Силгвир не знает, как расплести узлы вероятностей, как найти ту дорогу, которой прошёл Рагот, чтобы успеть заслонить дракона от Крика, и сосредоточение Ту’ума рассеивается, оставляя Драконорожденного безмолвным и безголосым.       - Я мог бы заставить его улететь, - говорит Силгвир, бесстрашно встречая пустой взгляд ритуальной маски, - никому бы не пришлось умирать.       - Ro, - только и отвечает жрец.       - Ro, - соглашается Довакин.       Кажется, в первый раз за всё их знакомство они по-настоящему понимают друг друга.       И тогда Силгвир точно так же, как Рагот, шагает сквозь время, и даже сыну Атморы не найти и не остановить его за те бесценные доли мгновений, что отделяют жизнь от не-жизни. Время дрожит, едва удерживаемое в узде, и Силгвир останавливается рядом с другими, подобными и не-подобными себе, перед оскалом воплощенной гибели и воплощенного страха – того, что когда-то заставлял людей склонять головы перед крылатыми детьми Золотого Бога.       Забавно, думает он, что крылья значат для людей больше, чем дух.       Ещё два удара сердца – и дракон выдохнет на него смерть, от которой не спасёт ни человеческая магия, ни дорогой эликсир. От неё не успеть защититься даже древним атморским колдовством: слишком мало времени, слишком близко изначальный огонь. Единственным выходом будет гибель, и принявшему на себя право решить останется только назвать имя: чья.       Ака свидетель, он пытался быть милосердным, но ни люди, ни драконы не признают милосердия.       Силгвир вздохнул.       И – отпустил Время на волю.       Никто из них не успел Крикнуть. Ту’ум дракона подавился кровью, хлынувшей из распоротого сверкающим лезвием горла: для клинка, выкованного на Атморе, узявимая тонкая чешуя не была преградой. Дракон заметался, в ярости и отчаянии взбивая снег крыльями и хвостом, но от таких ран не было спасения живым. От таких ран не спасала даже магия.       - Tah...rodiik, - тяжело выдохнул дракон пополам с кровавой жижей. Голос подводил его. Агония ломала тело крылатого, заставляя содрогаться раз за разом, но Дова упрямо смотрел на своего убийцу – пока не рухнул бессильно мёртвой тушей мяса и костей на красный снег.       - Zu’u lost Tinvaak, - почти беззвучно проговорил Рагот, замерший неподвижно, будто скованный вечным льдом. Маска на нём растворялась, исчезая пластами, как пламенеющие хлопья плоти, слетающие с тела дракона. – Zu’u gro.       Кьельд за спиной жреца замахнулся секирой – огненная вспышка, которой ударил его Рагот прежде, обожгла его магическим огнем, но он всё ещё мог сражаться - и не собирался давать пощады тому, кто по какой-то неведомой причине обернулся против своего союзника. Силгвир дернулся, чтобы остановить его, но не успел; щербатое лезвие разлетелось безобидным крошевом осколков, даже не коснувшись атморца.       Яркий всполох взлетел – и опустился строгой вертикальной линией, разбрызгав ещё немного красного на снег. Управитель стал похож на свинью со вспоротым брюхом. Нелепо качнувшись, Кьельд рухнул на землю там, где стоял, не сумев сделать ни шага.       Через несколько ударов сердца живых рядом с ними больше не было. Самые отчаянные были мертвы, самые благоразумные сбежали прочь.       Рагот опустился на колени ломано, резко, как неисправный двемерский механизм. Выпустил из ладони рукоять меча, едва ли заметив, как атморский клинок безжизненно упал в кровавое месиво. От мёртвого дракона остался почти голый скелет: плоть уже растаяла, словно никогда и не была материальной, и тонкие линии света теперь медленно сочились из обнаженных костей.       К центру притяжения Suleyk.       К Довакину.       Рагот повернул голову. Силгвир встретил его взгляд и едва удержался от того, чтобы не отступить на шаг.       В глазах драконьего жреца теперь, когда иссяк гнев, оставалась только пустота. Лишённая вины или обвинения, лишённая цвета. Безмолвная белая тишина.       - Ты знаешь, что он сказал? – просто спросил Рагот. Для него не существовало неистового пересвиста ветра, с которым струилась новая душа в тело Драконорожденного – или он заставил себя забыть о его существовании.       «Tahrodiik».       Силгвир кивнул.       - «Предатель».       - Я не нарушаю своего Слова, Довакиин, - так же спокойно и отчужденно произнес Рагот. – Я обещал защитить тебя – и я закрыл бы тебя и от гнева богов, если бы мне пришлось. Но я не прощу тебе того, что ты заставил меня предать ради верности. И того, что ты выбрал, - атморец резко мотнул головой, указывая на выпотрошенный труп Кьельда, - их.       Свет становился нестерпимо ярок. Мир дрожал и расплывался от всепроникающего рёва. Уголок губ Рагота болезненно дернулся.       - Тебе даже не хватает благородства оставить его душу нетронутой, Довакиин?       Силгвир не ответил – не смог.       Он не умел управлять поглощением душ, как умел это делать Мираак; он просто впитывал в себя силу, как губка воду, и когда-то боялся, что эта мощь разорвёт его изнутри или сведёт с ума. Но у него не было оправданий. И не было объяснений – по крайней мере, тех, что сумел бы принять драконий жрец.       Рагот отвернулся. Его взгляд снова устремился на мёртвый скелет, который теперь покинула даже душа. Силгвир беззвучно отступил прочь: звенящую внутри силу хотелось вытошнить желчью.       Он был сыт по горло рощей Кин, обезумевшими людьми, одержимыми убийством драконами и жрецами, пытающимися вернуть тысячи лет как разрушенный баланс между тем и другим. Он был сыт по горло клятвами верности. Он был сыт по горло Драконьей войной.       У входа в таверну он увидел застывшую у дверей Иддру – она неподвижно смотрела на тело мертвого мужа, но не смела двинуться с места. Силгвир прошёл мимо, не взглянув ей в глаза. Он согласился бы и голым ночевать под снегопадом на истмаркских камнях, лишь бы не оставаться в роще Кин, но ему надо было собрать еду.       Поход к Скулдафну предстоял долгий.