Поцелуи на теплом теле

потолок — белый-белый, слепит глаза, заставляя никиту жмуриться. и простыни — точно такие же, кроме одной, той, которая на кровати справа — на нее только что разлили вишневый компот. никита терпит режущую боль в правом колене, ему неделю назад исполнилось двенадцать, он уже достаточно взрослый для того, чтобы мужественно закусывать губу и кулачком утирать слезы. врач в выглаженном халате (таком же белом-белом) исчезает за дверью с деревянной семеркой на ней ровно перед тем, как в палату залетает взлохмаченный отец. с лицом белым как полотно. щетинистым подбородком припадает к тоненькой светлой голени, и никита чувствует, как по его коже — от припухшей коленки до выступающей щиколотки - скатывается что-то мокрое. — пап, — говорит он не своим голосом, на секунду забывая обо всем мужестве, — все нормально? отец поднимает на него влажные глаза, и внутри у никиты что-то глухо ухает, трескается и скатывается в пятки. — конечно, нормально, боец, — шепчет папа и взъерошивает темную никитину макушку, а потом легко и мимолетно целует в маленький синяк под коленкой. чтобы зажило побыстрее. потолок — белый-белый, а коленка у никиты — сине-бордовая, опухшая, и в ней бьется о коленную чашечку рваная и острая пульсация, как дикое и загнанное животное — так это больно. но никита терпит, ему двенадцать, у него на носу первые серьезные соревнования. отец тычется щекой в его ногу. никита больше никогда не сможет играть в хоккей.