Поцелуи на теплом теле

спасение утопающего — дело рук самого утопающего. так думает лёля, проваливаясь вниз сквозь толщу воды, разрезая ее, как нож — сливочное масло. когда в первый раз решаешься заявить обществу о том, что ты тонешь, тебе незамедлительно бросают круг и пытаются оказать первую помощь. во второй раз — снова вытаскивают на берег, накидывают полотенце поверх подрагивающих плеч и спрашивают, все ли в порядке. в третий — ну, тоже не дают захлебнуться. когда лезешь в воду в четвёртый и все последующие разы, это воспринимается как данность, как неотъемлемая часть твоего ДНК, важный винтик в механизме твоей личности. «это лёля, она утопающая» «та самая, которая все время тонет?» «да, та самая» «понято. закажем на вечер роллы или пиццу?» безучастность ненаказуема. как в детской сказке, где мальчик кричал «волки, волки, волки», привлекая к себе внимание ролью горохового шута, а потом, когда зубастая пасть клацнула по шее и прокусила ребяческую трахею, на крики уже никто не отозвался. может, волки были всегда? как и лужа размером с океан, в которой из раза в раз тонет леля и, не дожидаясь третьего свидания, переходит с поцелуев по кромке воды в коленно-локтевую на илистом дне под толщей ледяной воды. спасение утопающего — дело рук самого утопающего, даже если на глубину ты летишь статуей венеры милосской. леля перестанет кричать.