Черное солнце, белый снег

Проходит несколько дней, в течение которых мы с Эльке носимся, как загнанные лошади: собираем ее вещи, делим оставшийся хлеб, бегаем к Маркусу одолжить продуктов. По вечерам отворачиваемся к стенам и спим, будто не замечая друг друга, а за пару часов до рассвета – снова на ногах. Мы не говорим ни об Алеке, ни о том, что каждая из нас будет делать дальше – Эльке понимает, что я уйду, но молчит. Мы отодвигаем наше горе как можно дальше, и оно уже не лезет изо всех щелей. Я стараюсь не думать о том, что уже совсем скоро окажусь наедине с собой, и что тогда меня накроет новая волна липкой тревоги. Все, что мне сейчас нужно – убедиться, что с Эльке все будет хорошо. Она перебирается к Маркусу утром четвертого дня, пока еще не рассвело. Они с сестрой приезжают на древнем мотоцикле с коляской, а мы с Эльке встречаем их в подворотне. Я узнаю сестру Маркуса – это та самая несчастная, которую я утешала несколько дней назад на улице. Она молча кивает мне, а я смотрю на нее так, как будто мы виделись не пару дней, а несколько лет назад. Женщины молча обнимаются, хотя до этого вряд ли друг друга видели. Горе сближает людей, но не всех – меня мое горе погнало далеко-далеко на север, туда, где никто не сможет меня найти и остановить… Эльке крепко прижимает меня к себе и шепчет мне в ухо что-то непонятное, а ее глаза блестят от слез. Затем они уходят к мотоциклу, и я уже собираюсь идти домой, но за моей спиной снова слышится голос Маркуса: - Подожди. Я оборачиваюсь и смотрю ему в глаза. У него в руках что-то большое и широкое, завернутое в бумагу. Он начинает разворачивать сверток, и я с удивлением понимаю, что это настоящий арбалет. - Возьми, - говорит Маркус, вручая его мне. – Знаешь, чье это? – Я мотаю головой, не в силах отвести взгляд от подарка. – Твоего отца. Когда во время революции все оружие конфисковали, этот остался у него… Думаю, он хотел бы, чтобы эта штука оказалась у тебя. А тебе она ведь поможет больше, чем деньги и еда, верно же? Я вскидываю брови и смотрю на него удивленно. – Иди, куда задумала, Магритт. Думаешь, я не понял с самого начала, что у тебя на уме? Я ведь тебя как дочь люблю, а мачеху твою – как жену… - Он оглядывается по сторонам, как будто сболтнул лишнего. – Иди, иди. Ты храбрая девочка. Я не знаю, чего тебе еще пожелать, так что вот тебе на прощание мое слово: возвращайтесь оба. И Тарью мою отыщи, коль сможешь… - Он тяжело вздыхает. – Ладно, это я уже не о том. А теперь иди, хорошо? Не люблю я долгих прощаний… Что ж, и я не люблю. Я скрываюсь за углом и еще несколько минут украдкой смотрю, как они уезжают. Потом хорошенько прячу арбалет и направляюсь в сторону дома, чувствуя пустоту и в то же время свободу. Теперь меня здесь точно ничего не держит, а значит, я должна идти. Перед тем, как собрать самое необходимое и отправиться в путь, я вылезаю на крышу одного из полуразрушенных зданий и смотрю, как медленно расползается над городом алое пятно рассвета. Когда этот город стряхнет привычное оцепенение и окончательно проснется ото сна, в нем станет еще на одного человека меньше. Но на сей раз это будет не один из погибающих, оставленных детей, а девочка, которая идет за правдой. Я пока не знаю, какая правда откроется этой девочке в пути, и я не знаю, не раскается ли она потом в своем решении. Но она пойдет. Я пойду. Наша маленькая квартира теперь кажется мне пустой и холодной. Я машинально собираюсь – по ночам я только и думала о том, каким будет начало пути. Складываю все, что нужно, в старый дорожный рюкзак и забрасываю его на плечо. На шею – ключ от квартиры, на палец – обручальное кольцо Эльке. Я не знаю, зачем я это делаю, но теперь это и вправду похоже на прощание. Чувствую себя на удивление спокойно, не дрожу даже тогда, когда аккуратно складываю оставленную Алеком записку и засовываю ее во внутренний карман – поближе к сердцу. «Я найду тебя» Достаю с верхней полки пустого книжного шкафа старую, выцветшую школьную карту. Она довольно небольшая – размером с две моих ладони. В те времена, когда я еще училась в школе, мне она казалась гораздо больше – и все равно я жаловалась, что ничего не разобрать. Сейчас же просто удивительно, каким все становится ясным и четким: вот здесь дикий лес, вот здесь почти вымершее поселение Иссенйорд, вот здесь еще один, разрушенный еще раньше, чем наш, забытый город без названия. Я понятия не имею, куда идти, но папа всегда говорил: «Если не знаешь, куда – иди на север». Поэтому я решаю двигаться в лес, к Иссенйорду. Если покину город до того, как по улицам начнут разгуливать каратели и всякий сброд, за день могу дойти до озера Хвитстейн. Там сверну на северо-запад, возможно, доберусь до фьорда. А там уже видно будет. Я коротко вздыхаю и закрываю дверь на ключ. Приятно знать, что в любом случае у меня есть куда вернуться, хотя в моем случае лучше бы никогда сюда не возвращаться. Спускаюсь по ступенькам, набрасываю капюшон на голову и быстрым шагом направляюсь к северной границе города – когда окажусь в лесу, можно будет сбавить темп. Вокруг меня холодные дома с проломами в стенах и выбитыми стеклами, но в некоторых окнах все еще горит свет. Здесь пахнет сыростью и северным ветром, и в сочетании эти два запаха дают нечто головокружительное, дурманящее, непередаваемо новое. Под равнодушными взглядами редких прохожих я будто рассыпаюсь на сотню искр холодного северного солнца, но ни одна из них не сможет согреть никого из нас. Я иду по разбитому тротуару и вглядываюсь в лица людей. Кто еще из них следующей ночью потеряет самое дорогое, что у них было? Неожиданно я понимаю, что это своего рода война – неизвестно с кем и неизвестно против кого, но война. И эта война в равной мере принадлежит и мертвым, и живым. Рассвет отражается в окнах, окрашивая их в алый и ярко-оранжевый. Подходя к черте, я останавливаюсь и еще раз смотрю на свой отчаявшийся город. Я словно говорю с ним, потому что я делаю это всю свою жизнь – и только сейчас начинаю чувствовать, что он меня слышит. Стражников здесь давно уже нет – сюда уже семь лет никто не приходит, и неизвестно, сколько детей уже ушло отсюда. А теперь ухожу я, и для целого города это вряд ли станет большой потерей. Наверно, незаменимых людей все-таки не существует. После смерти отца я думала совсем иначе, после исчезновения Алека почти убедилась в этом, но сейчас я почти поверила в обратное. И почему-то сейчас это довольно приятное чувство. Ну, хватит. Я выхожу. Здесь, за городом, все сливается в одну целую картину. У нас нет ни пригородов, ни окраин – сразу за границей начинается лес, тянущийся до самых фьордов и Реки. Я иду по нему, слушая, как похрустывает под ногами кое-где нерастаявший снег. Здесь так тихо, что в прежние времена, когда в школах еще пугали термином «шумовое загрязнение», вполне можно было бы сойти с ума, но мы уже давно привыкли к тишине. Меня наполняет странное ощущение единства с этим миром, который так сильно отличается от моего и в то же время не отличается от него совсем. В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что хотела бы каждый день сбегать сюда и лежать на холодной земле. Смотреть в небо, раскинув руки. Слушать северный ветер, когда он шумит в кронах старых как мир деревьев. Что ж, теперь у меня будет достаточно времени. Где-то кричат птицы, а из-под снега проглядывает вечно седая трава. Над головой медленно и важно плывут тяжелые облака, и кажется, будто небо вот-вот свалится мне прямо на голову. Небо хочет пригнуть меня к земле, но я выпрямляюсь и снова поднимаю голову. Я хочу смотреть на него, хочу дышать им, но не хочу равнять его с землей. Пусть кто-то другой мечтает оказаться там, мое же место – здесь. И я уверена, что даже земля не примет меня, пока я не сделаю того, что должна.