Черное солнце, белый снег

Когда я забиралась на крышу и смотрела вниз, мне казалось, что я – ветер, летящий сквозь город. Теперь мне кажется, что я – пепел. Меня несет туда, куда плывут тяжелые облака, и вместе с северным ветром я лечу обратно к городу – на юг, но сердце непреодолимо тянет меня на север. До того, как солнце останавливается ровно над моей головой, я успеваю дойти до оврагов, там же и остаюсь на отдых. Я сижу на земле, подтянув колени к груди, и смотрю на небо, которое так и норовит накрыть меня своим душным ковром. Оно каждую секунду другое, и редкие лучи холодного солнца пронизывают его свинцовый купол. Ложусь головой на рюкзак, кладу на грудь арбалет и пытаюсь не думать вообще ни о чем, но получается плохо. Главное, чтобы не начался снег: в это время погода – дама непредсказуемая. Если пойдет снег, идти придется на порядок медленнее, а в моих планах на сегодня еще осталось хотя бы несколько миль. Есть почему-то не хочется, но бутылка с водой уже почти пустая. Когда перейду через овраги, нужно будет наполнить ее из какого-нибудь ручья… Поток мыслей похож на талую воду в реке, которая сносит все на своем пути. До Иссенйорда добрых девять-десять дней пути, и за это время с Алеком может случиться все, что угодно. Пытаюсь найти хоть какую-то связь между всеми этими побегами, но как будто натыкаюсь на ледяную стену из вопросов. Все эти дети уходили ночью – да, но неизвестно, действительно ли это случалось каждую ночь. Они оставляли записку, нацарапанную своим почерком – да, но где вероятность, что почерк не подделан? Смысл записки никому до сих пор не понятен – да, но откуда я знаю, понимали ли сами дети смысл того, что пишут? Куда ни ткни, везде одни сплошные «да, но…», и от них уже никак не отделаться. Но одно я знаю точно: куда бы ни пошел мой брат, я пойду за ним. Я пойду за ним хоть в свет, хоть в темноту, я достану его даже со дна Реки или с вершин гор. Я должна узнать правду, потому что иначе все будет зря. Поднимаюсь на ноги, беру рюкзак и спускаюсь в овраг. Земля здесь скользкая, местами еще покрыта льдом, поэтому я иду медленно, цепляясь за ветки наклонившихся деревьев. Здесь еще тише, чем наверху, и хруст под ногами кажется слишком громким. Пару раз прямо передо мной взлетают вспугнутые птицы, а затем я чуть не проваливаюсь ногой в какую-то нору. Я вспоминаю, как когда-то давно, еще в те времена, мы с Эльке оставляли маленького Алека на папу и сбегали в лес. Мы никогда не заходили так далеко, но она учила меня стрелять из того самого папиного арбалета, ловить рыбу в ручье острогой и отличать съедобное от несъедобного. А теперь я одна иду сквозь этот лес, и все вокруг кажется мне смутно знакомым. Благодаря Эльке я не заблужусь, не сверну с пути. Если бы она видела меня сейчас, она бы гордилась мной. Ночь настигает меня далеко по ту сторону оврагов. Я кое-как развожу костер, испортив поначалу штук десять спичек, и долго сижу возле него, доедая взятый из дому черствый хлеб и поглядывая в небо. Воздух пахнет дымом и травами, а перед моими глазами пляшут искры и потрескивает хворост. Я набрала не так уж много, потому что не хотелось тащить на себе лишний груз, но завтра придется искать еще. Подняв глаза к небу, я смотрю на мелкую россыпь звезд над головой, и представляю, каким маленьким все кажется оттуда. Если бы я могла подняться на такую высоту, я бы посмотрела на землю сверху, заглянула бы во все укромные уголки и отыскала бы Алека. Но я этого не могу – мне остается просто сидеть здесь у огня, подтянув колени к груди, и слушать, как вокруг шумит неспящий лес. Я ложусь затылком на свой рюкзак и чувствую, как кружится голова от света далеких-далеких звезд. Вот где, наверное, спокойно и легко – там, в бесконечном океане льда, огня и серебра. А я… А я ушла в неизвестность по холодной мартовской земле, как уходили все, кому не хватило покоя. Только сейчас я понимаю, что я здесь совсем одна – в моей голове столько слов, которые я бы могла произнести вслух или даже прокричать на весь мир, но зачем рвать голос, если все равно никто не услышит? Я загнала себя в одиночество, но боюсь, это еще не предел. Правда в том, что я и сама не знаю, куда еще ради Алека я способна себя загнать. Потушив огонь, я сворачиваюсь клубком и натягиваю плащ по самый лоб. Земля довольно неплохо прогрелась от костра, к тому же, спать на холоде я привыкла, но вот спать одной – не совсем. Если бы пару месяцев назад кто-нибудь сказал мне, что я смогу засыпать в гордом одиночестве, не слушая, как ворочается Эльке и скрипит половицами Алек, я бы порадовалась. Но – не сейчас. Вряд ли кто-нибудь смог бы предупредить меня, что спать придется на холоде – раз, на голой земле – два и под звездным небом – три. И к последнему пункту: никакой романтики в этом нет. Внезапно мои мысли прерывает непонятный шум, который доносится будто откуда-то с той стороны оврагов, хотя на самом деле он гораздо ближе. Поначалу я лишь утыкаюсь лицом в рюкзак, тихо ругаясь себе под нос, но шум все приближается. Это похоже на шелест автомобильных шин, и этот шум кажется в этой тишине совершенно неуместным. Когда он усиливается и становится сильнее, я решаю, что пора сворачиваться и уходить. Конечно, будь я наивной простушкой из старомодных ужастиков, я бы повернулась и радостно полезла разбираться, но мне это ни к чему. Пусть там хоть небо на землю падает, а я никому и ничему не позволю сбить меня с пути. Однако, похоже, у мира на меня совсем другие планы. Стоит мне пройти всего лишь пару шагов, как шум снова врывается в привычную тишину, и на это раз он гораздо сильнее. Я сильнее натягиваю капюшон, тихо ругаясь себе под нос, но шум будто приближается – а через пару секунд на меня прямо из кустарника выпадает какая-то девчонка. Она буквально прыгает на меня, и мы обе валимся на землю. Я больно бьюсь затылком о какую-то корягу и, недолго думая, заряжаю девчонке в ухо. Мне удается ее сбросить, и я тут же вскакиваю на ноги, одновременно выхватывая арбалет. Подлость арбалета в том, что заряжать его – долгое и неблагодарное занятие, поэтому, когда я трясущимися руками наставляю оружие на девчонку, та уже поднимается с земли. Картина, наверно, получается странная, но меня это мало волнует. - Ты кто? – почти что ору я. Она встает, отряхивает брюки, и я вижу, что она совсем еще ребенок. У нее худое острое лицо, спутанные рыжие волосы и блестящие, как у олененка, серые глаза. Она безоружна, и я медленно опускаю арбалет. - Что тебе нужно? – спрашиваю уже спокойнее. – Зачем ты на меня налетела? - Меня ловили, - говорит девчонка, переводя дыхание и оглядываясь по сторонам. – Я не знала, что тут овраг… и что ты тут. - Кто ловил? – допытываюсь я. – Люди? - Трое. Похожи на карателей, но тут разве разберешь… - Она хватает меня за руки. – У тебя есть оружие. Прикрой меня, а? Мне надо убраться отсюда. С какой стати я буду тебя прикрывать? Я проглатываю совсем уж очевидный вопрос и беру ее за плечо: - Пошли. И тихо, лось ты неудачливый… Шаги тех троих приближаются к нам, и я решительно тяну девчонку за собой. Мы бросаемся бежать в сторону чащи. Я слышу, как под ногами ломаются и хрустят ветки, а пару раз мы чуть не проваливаемся в какие-то ямы. В ушах свистит ветер, а лес вокруг будто сливается с небом, и я почти не могу разобрать, куда мы бежим. Наконец мы вылетаем на ровную землю, останавливаемся, и я быстро осматриваю местность. Сердце стучит, но соображаю я по-прежнему хорошо. Резко свернув, мы мчимся в заросли, и я прислушиваюсь к топоту позади. Неожиданно девчонка спотыкается о какой-то камень и, ойкнув, валится на землю. Я тяну ее вверх, но она держится за лодыжку и смотрит на меня виновато. Молча выругавшись, я кое-как поднимаю ее и взваливаю себе на спину. Таким методом мы бежим раза в три медленнее, и стрелять из такого положения крайне неудобно, но что делать – не бросишь же. К тому же я понимаю, что эти гонки по пересеченной местности долго не продлятся. Это система «или-или»: или они нас, или мы их. - У них же была машина! – шиплю я на бегу. – С чего они пешком погнали? - Я вырвалась! – шепчет девчонка прямо мне в ухо. – Они меня на ней везли! И… И вообще!.. Что «вообще», я так и не успеваю узнать. Ногу сводит судорогой, и я на полной скорости падаю на землю. В ушах звенит, а перед глазами вспыхивают разноцветные огоньки, но я все же нахожу в себе силы ухватить девчонку за руку и как можно быстро отползти в сторону – за ближайший куст. Мы лежим так несколько минут, хотя, по ощущениям, проходит не меньше часа. Шаги на секунду затихают – а затем в образовавшуюся тишину вклинивается совершенно новый звук. Это стук копыт. Серьезно. В первую секунду я успеваю прикинуть, как сильно я ударилась головой, и даже потираю висок, но звук никуда не девается. Мы с девчонкой лежим в траве, и я шепотом спрашиваю ее: - Ты тоже слышишь? - Ага, - таким же шепотом отвечает она. – Молчи… Я кое-как поворачиваю голову – и вижу, как прогалину, с которой мы только что прибежали, застилает неяркий свет. Борюсь с желанием протереть глаза: сошла я с ума или нет, станет ясно только утром. Шаги и стук копыт смешиваются, и я не могу разобрать, откуда что доносится. И когда я уже решаю плюнуть на все и попробовать нащупать в темноте свой рюкзак, полоска света выхватывает из тьмы чей-то силуэт. Я вижу всадника на темной, как небо, вороной лошади, и на фоне всеобщей темноты его белая одежда кажется слепящей вспышкой. Он проносится мимо нас слишком быстро, но я, будто в замедленной съемке, успеваю выхватить взглядом его лицо и особенно – темно-карие, цвета темного дерева, глаза. Проскакав мимо, он исчезает за деревьями. Откуда-то издалека слышен негромкий гул разговора, а затем все окончательно затихает, только через пару минут слабо доносится до нас гул уезжающей машины. Мы переглядываемся, и на наших лицах написан один-единственный вопрос. - Что это было? – озвучивает девчонка. - Нашла у кого спросить, - фыркаю я. – Подъем, дивизия. И где только этот несчастный рюкзак подевался… Дотянувшись до рюкзака, я достаю фонарик и внимательно все проверяю. Ничего не пропало, разве что застежка в уголке приказала долго жить. Набрасываю вещмешок на плечи и протягиваю руку девчонке: - Ну ты идешь? Она кивает и, прихрамывая, ковыляет за мной. Мы идем молча, и теперь я внимательно осматриваюсь вокруг и иногда вздрагиваю, услышав крик совы или хруст веток. Спать не хочется, а значит, будем идти до рассвета. Я смотрю вперед, на белый луч фонарика, а из моей головы никак не идет лицо того человека – всадника на черном коне и в белой, как снег, одежде.