Черное солнце, белый снег

Мы все еще идем. Я тороплюсь, как могу, будто пытаюсь дотянуться до Алека каждой своей мыслью и каждым сантиметром своего пути. За следующие два дня мы проходим, кажется, вдвое больше, чем за все время до этого. Меня подстегивает еще и Тарья, неожиданно загоревшаяся моей идеей найти брата. Она все так же с молчаливым упрямством шагает за мной, но теперь ее хотя бы можно разговорить хотя бы на пару фраз. Кажется, до нее дошло, что мне можно верить. Мне это только на руку – еще пару дней без нее, и я бы сошла с ума от одиночества. До Иссенйорда остается мили две, и мы чуть сбавляем шаг. Тарья молча забирает у меня рюкзак и вскидывает его себе на плечо, а я рассматриваю окрестности, чтобы убедиться, что мы идем в правильном направлении. В голове все так же миллион вопросов и тысяча мыслей, но мне уже удается приводить их в порядок. Больше всего сейчас я думаю об Иссенйорде. Мы доберемся туда завтра на закате дня, и можем оставаться там не больше недели. Что мне нужно сделать за это время – так это разузнать у жителей о беглецах. Уверена, они хоть что-то, да знают. А я вот ничего не знаю. Сколько нам еще брести вслепую, молча терпеть совместное одиночество и изматывать себя бесконечными «а если»?.. …Когда мне было четырнадцать, я впервые услыхала о городе, стоящем у солнца. В один из голодных вечеров, когда мне не удалось добыть ни денег, ни еды, мы сидели втроем в темной кухне. Алек хныкал, что хочет есть, и Эльке повела его в комнату. Я взобралась на подоконник, поджала колени к груди и закрыла глаза, слушая ее тихий голос – она пела какую-то незатейливую песенку, под которую Алек любил засыпать. В тот вечер он долго не мог уснуть, да и мне не спалось – глаза закрывались от усталости, но на голодный желудок нормально не отдохнешь. За окном медленно плыли тяжелые облака, а на небе не было видно ни одной звезды. - Ты почему не ложишься? – это должно было прозвучать спокойно, но голос Эльке сорвался, и получилось грубо. – Ступай в комнату, не рассиживайся. Я лишь молча помотала головой. - Чего ты? – Она присела рядом. – Не в первый раз ведь. Как-нибудь перебьемся. - Я устала, - сказала я так, как говорят измученные женщины лет сорока, но никак не девочки моего возраста. – Я не могу так. Кому мы здесь нужны? - Себе, - ответила она твердо. – И друг другу. Здесь наш дом, Магритт, и мы кровью с ним связаны. - Разве это дом? – Я отвернулась и снова стала смотреть в окно. – Мой дом остался там, где остался мой папа. В той жизни, которую у нас отобрали. - Они дали нам другую, - возразила Эльке. – Пусть это не город, стоящий у солнца, но она принадлежит нам. - Город, стоящий у солнца? – встрепенулась я. – Что это? Она притянула меня к себе и заговорила тихо, как будто собиралась поведать невесть какую тайну: - Солнце встает с востока, и в его золотых лучах далеко-далеко, на самом краю земли, становится виден город янтарного света. Город, где никогда не бывает ночи, который является миру лишь в один короткий миг, миг наступления рассвета — а миг этот длится целую вечность. И каждый из нас, Магритт — родом оттуда. - Оттуда? - переспросила я, не веря своим ушам. - Но как? - Никто не помнит свой первый рассвет, - сказала Эльке. - Но по-настоящему каждый человек рождается именно тогда, когда в его мир приходит первый рассвет. Тогда один из лучей проникает в сердце и оставляет там свою искру — искру, благодаря которой и бьются наши сердца. Это — осколок света, питающего город, стоящий у солнца. И если множество людей, в которых горит эта искра, соберутся вместе… - То будет пожар, - сказала я. - Может, пожар, а может – новое солнце, - Она крепче сжала мою руку. – Главное – чтобы оно горело в тебе. После этого она ушла, а мне эти слова в самую душу провалились. Я смотрела на небо и пыталась представить, как это: вечное солнце и вечный свет. И подумала, что однажды я обязательно найду его – где бы он ни был, этот город, стоящий у солнца. …Где она сейчас, та искра? Она все еще горит во мне, ведь я все еще иду вперед. И почему я вспомнила этот рассказ именно сейчас, когда вокруг столько холода, сколько не было за всю мою жизнь? Мне кажется, теперь я буду много чего вспоминать – надо же хоть когда-нибудь разобраться, кто я и что привело меня сюда. Позади – руины да осколки, а впереди – холодная и неизвестная белая дорога. Теперь я слышу ее голос: в шорохе ветвей, в хрусте снега, в собственном дыхании. И так странно понимать, что я уже привыкла – привыкла идти и молчать, смотреть на небо и дышать холодным ветром. - Ты кого-нибудь знаешь в Иссенйдорде? – спрашивает Тарья. – Нас примут там? - Примут, не примут, - вздыхаю я, - но мы придем. Ты еще не поняла, что это путь в один конец? - Знаю, - говорит она серьезно. – И с самого начала знала. В ее голосе столько недетской печали, что у меня внутри что-то сжимается. Но и это – тоже данность: в нашем мире дети взрослеют слишком быстро. - Всадник в белом, - неожиданно вспоминает она. – Я помню его лицо. Оно мне знакомо, но откуда – не пойму. - Ты видела его раньше? – Неизвестно, почему, но я цепляюсь за эту фразу. – Ты знаешь его? - Наверно, - отвечает она неуверенно. – Такой взгляд раз увидишь – и не забудешь, хоть во сне, хоть наяву. - Он снился тебе? – допытываюсь я. - Может быть, - Девчонка выглядит вконец растерянной. – Во сне к тебе приходят люди, которых ты видела раньше. Даже если не знала, но видела… Мне так мама говорила, - добавляет она чуть смущенно. – А тебе что снится? «Город, стоящий у солнца» - хочу сказать я, но это будет неправдой. Мне ничего не снится вот уже несколько лет. - Ничего, - признаюсь я и поднимаю голову к небу. – Но то, что в моей голове – ярче любого сна. Лес наконец сменяется на прогалину, где мы и останавливаемся до вечера. Отсюда прекрасно видно горы, которые теперь кажутся не такими уж далекими, и еще прекраснее – небо. Казалось бы, оно могло уже сто тысяч раз надоесть мне – серое, стальное, серебряное – но я снова и снова поднимаю взгляд и смотрю вверх. Мне даже начинает казаться, что это основной инстинкт человечества – смотреть на небо. Хотя, нет. Основной инстинкт, хоть человека, хоть животного – это идти. Или бежать. Или лететь – в общем, двигаться. Когда ты зависаешь на одном месте, как жители Форта-Перселс, человеческого в тебе мало остается. Наши люди не смотрят на небо, они смотрят под ноги – и, если честно, я врагу бы не пожелала оказаться среди таких. Если ты не поднимаешь глаз, тебе все равно куда тебя ведут – хоть на плаху, хоть в этот самый город у солнца. А если поднимешь, ну, чтобы посмотреть, что впереди – то будет тебе метр земли на кладбище… Линдберг и вся династия Ромейнов это знали, умели и практиковали. И еще раз нет. Основной инстинкт, как я думаю теперь – это сопротивляться боли, которую тебе причинили за годы страха и за годы полного освобождения. «Может, пожар, а может, новое солнце»… Теперь я понимаю, что тогда кое-что закончилось, а на смену ему пришло другое – но не то будущее, которого мы хотели, а какая-то пауза. Теперь ничего не происходит, ничего не становится ни хуже, ни лучше. И когда-нибудь это закончится, но никто не знает точно, что придет потом… Это уже даже не философия – философ из меня, мягко говоря, не лучший: я свои-то мысли словами сказать не всегда могу. Но чем-то внутри себя я все же чувствую, что это время приближается к концу. И каждый исчезнувший ребенок – это обратный отсчет. …Когда наступает темнота, я бросаю последний взгляд на горы, где расположен Иссенйорд, обнимаю рюкзак и лежу так, слушая, как прерывисто дышит Тарья. Минут через десять с ее стороны доносится непонятный шорох, и я приподнимаюсь, чтобы узнать, что там такое. Девчонка сидит, положив голову на руки, и смотрит в одну точку. Когда я толкаю ее в бок, она подносит палец к губам и бормочет что-то непонятное, так что я сажусь рядом и пытаюсь разобраться, в чем дело. - Кто-то идет, - говорит она шепотом. – Не враг. - Откуда тебе знать? – спрашиваю я. - Это женщина, - продолжает она, положив ладонь на землю. – Я знаю, меня Маркус учил, как различать. Это женщина, и она нам не враг. Я не успеваю возразить. Позади нас теперь уже отчетливо слышатся шаги – легкие, почти без шороха и хруста веток. Я закрываю собой Тарью, нащупываю арбалет и оборачиваюсь. Но то, что я вижу, заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. На краю леса действительно стоит женщина. Седые волосы, тускло-серые глаза. Улыбка на сухих губах. Эльке.