Кто здесь тхгавоядное, пёс смер-р-дящий?!

Чувство легкости во всем теле было почти опьяняющим. Он летел, летел, словно Алиса, упавшая в кроличью нору, а сколько времени это продолжалось, Андрей Евгеньевич не мог понять. Да и не пытался. Мозг словно стал работать как-то иначе, а то и вовсе перешел в «автономный режим». Ничто и никто сейчас не имели значения. «Какой-то дурацкий сон. Вот уж не думал, что у Ваньки найду паленый коньяк…» — подумал Быков, закрывая глаза и продолжая лететь. Но вдруг все закончилось, и он приземлился на что-то прохладное, мягкое и скользкое. «Водяной матрас?» — мелькнуло в голове, и Андрей Евгеньевич попытался подняться. Не без труда, но он все же уселся на этой непонятной поверхности и щурился, силясь разглядеть, где он находится, но кромешная темень не позволяла этого сделать. — Натаныч, включи свет уже! Ты же знаешь, я не из «этих» и в игрульки твои извращенские не играю! — крикнул Быков. — Кровать, кстати, у тебя дерьмовая! Слова доктора гулким эхом отразились от невидимых глазу стен несколько раз, и где-то вдалеке забрезжил тусклый желтоватый свет. Андрей Евгеньевич сделал усилие, чтобы слезть с кровати, но оказалось, что под ним находился совершенно не этот предмет мебели. Огромный оранжевый желейный торт слегка колыхался под доктором от каждого его движения, пока ладонь Быкова не провалилась в скользкую массу. — Так-с… — протянул последний, вновь осматриваясь вокруг, но не видя ничего, кроме желе, черноты вокруг и небольшого желтоватого огонька впереди. — Что-то совсем я кукушкой поехал, прости меня Гиппократ… Выдернув ладонь из желе, Андрей Евгеньевич поднес ее к лицу и несмело провел языком по коже. Сладковатый привкус абрикосов и легкий приятный запах оных заставили Быкова улыбнуться. — Ничего так, — пробормотал он и, как с горки, соскользнул с торта куда-то вниз. Ноги коснулись то ли пола, то ли земли, и новое эхо разнеслось вокруг. — Ладно, неси меня, коньяк, в свою страну Купитманию… Решив, что особо выбора нет, Андрей Евгеньевич пошел в сторону брезжившего вдали света, поначалу не очень смело ступая, ибо то, что под ногами, он видел весьма и весьма плохо. Но вскоре, поняв, что дорога, вроде, вполне ровная, он пошел быстрее и гораздо увереннее. Как ни странно, но и теперь время смазалось, и было абсолютно непонятно, сколько продолжается этот путь. Но, похоже, что всему есть конец, потому как огонек впереди становился все больше, все ярче, пока всё, что находится впереди, не стало видно более-менее отчетливо. Перед Быковым возник огромный фужер, в котором с совершенно невозмутимым видом сидел Иван Натанович и, в свою очередь, потягивал янтарную жидкость из невысокого прозрачного стакана. Андрей Евгеньевич замер и с полминуты пялился на эту странную картину, пока, наконец, не тряхнул головой и не спросил громко и строго: — Натаныч, я, конечно, понимаю, что ты у нас любитель необычных напитков, но все же просвяти коллегу, что за хренотень была в тех бутылках, которые мы изволили выжрать? Купитман опустил голову и поглядел на Быкова сквозь начищенное до блеска стекло фужера, после чего безразлично пожал плечами и сказал ничего не выражающим голосом: — Дело ясное — коньяк, что же еще? — Брехун ты старый, вот что еще, — ответил Андрей Евгеньевич. — С простого коньяка меня б так не крыло! Иван Натанович приподнял бокал на уровень глаз и зачем-то поводил им по кругу, наблюдая, как жидкость вращается на донышке. Снова взглянув на друга, он как-то странно улыбнулся, и улыбка эта ох как не понравилась Быкову. — Не кроет тебя, Ванюша… Умер ты… — Если б я помер, ты б так не улыбался, морда жидовская, — Андрей Евгеньевич скрестил руки на груди. — Улыбаюсь я, Андрюша, потому что тебя вижу. Хоть и в последний раз. Но ты прав, я не должен… Прости меня, если сможешь… — Чего? — Быков непонимающе поднял бровь. Венеролог допил остатки коньяка в бокале, и тот исчез со странным хлюпом, какой обычно бывает, когда лопается мыльный пузырь. — Если б я тебя удержал тогда, ты б не погиб. А теперь вот… судьба у тебя такая. И жизнь новая. — Какая жизнь? — рявкнул Андрей Евгеньевич. — Не хочешь же ты сказать… Он резко замолчал, и в голове перед мысленным взором вновь пронеслись странные картинки. Яркий свет, разделившийся на два солнца, заснеженное кладбище, плачущая женщина… — Настя… — прошептал Быков и присел на корточки, накрывая свою голову ладонями. - Нет, не может быть такого… Купитман молча наблюдал за происходящим, и выражение его лица сменилось на сочувственное, однако же никаких мер он не предпринимал. Да и вряд ли смог бы, ибо выраться из сосуда пока не представлялось возможности. Хотя и то, как доктор попал туда, тоже оставалось загадкой. — Это что же значит? .. — Андрей Евгеньевич поднял голову и поглядел на старого друга. — Выходит, я теперь дрищ японский?! Венеролог поджал губу, явно не зная, что сказать, но через несколько секунд все же выдал глубокомысленно: — Не воспринимай это так, Андрюша. Думай об этом, как о начале нового… — НЕ ХОЧУ НОВОГО НАЧАЛА! — терапевт вскочил и, сжав кулаки/, злобно уставился на Купитмана. — Я старое еще не закончил! И долго еще заканчивать не хочу! Это все бред сивой кобылы, не верю я в чушь подобную! Он стал ходить кругами, словно тигр по клетке, и в голове у Быкова разразилась целая революция, превратившая всё в хаос, запутавшая окончательно, разрушившая здравый смысл, всю логику, которая только оставалась. — Когда Игорь умер, совсем не казалось, что ты не веришь во все, что связано со смертью. Все мы — белковая масса, но кто может сказать наверняка, что больше ничего нет? И вот ты здесь, и я с тобой говорю. — Погоди! — Андрей Евгеньевич вскинул ладонь вверх, останавливая речь Купитмана. — Раз я умер, и ты со мной говоришь — значит, ты… — Нет, — покачал головой венеролог. — Я жив. Хотя, по сути, сейчас ведь и я — не я. Нет меня здесь, как не крути. И сном это не назвать, и на реальность не похоже. Выходит, есть что-то третье? А может, и того больше. — Я не хочу… — Быков прикрыл глаза, сопроводив это тяжелым вздохом. — Не хочу, понимаешь? — Прости, но я бессилен, — грустно ответил Иван Натанович и через секунду растворился в сероватой дымке вместе с фужером. А еще через мгновение Андрей Евгеньевич потерял точку опоры и провалился в бездонную всеобъемлющую пустоту… *** Снова дурацкий белоснежный потолок. Снова звенящая тишина и всеобъемлющее непонимание и неприятие происходящего. Андрей Евгеньевич совершенно запутался в том, где реальность, а где — плод воспаленного разума. А может, все — один большой сон, не имеющий смысла? — Черт, — хрипло произнес Быков, садясь на кровати, — я снова здесь… Но доктор ошибался, полагая, что он здесь один. Странный человечек, стрелявший ему в голову и требовавший уважать его авторитет, теперь сидел у противоволожной спинки кровати и внимательно смотрел в упор на Андрея Евгеньевича своими большими черными глазищщами. — Очнулся? — поинтересовался он, хотя в голосе его не было ничего, кроме леденящего безразличия. — Нет, блин, это рефлекс такой, — буркнул Быков, проводя ладонью по лбу. Он был до странности спокоен. Может быть, потому, что решил попытаться смириться с происходящим. Или же потому, что в глубине души он все же надеялся, что все закончится, когда он проснется по-настоящему. Необычный малыш никак не отреагировал на колкость Андрея Евгеньевича, продолжая спокойно сидеть в позе лотоса. Ящерка, которая исчезла до выстрела, теперь появилась снова и сидела на полях шляпы незнакомца, как-то хитро поглядывая в сторону Быкова. Казалось, что она смотрит ему прямо в душу и прекрасно понимает все, что происходит. В отличие от самого доктора. — Кто ты такой? — задал малыш свой новый вопрос. — Бабушка-Бетмен, — рыкнул Быков. Постепенно где-то в груди начало пробуждаться былое чувство раздражения. Этот мелкий определенно не нравился Андрею Евгеньевичу. — С чувством юмора у тебя явный непорядок, — покачал головой «инопланетянин», как мысленно окрестил его доктор. — Ответишь на вопрос, или мне выстрелить снова? Быков приподнялся на постели, встав на колени, а затем, упершись худыми руками в постель рядом с незнакомцем, навис над ним и прошипел: — А ты у нас тут самый крутой чтоли, бандито-гангстерито? — Угадал, — спокойно ответил «инопланетянин», глядя в глаза мальчика. Андрей Евгеньевич поморщился: традиционные методы запугивания на карлика не действовали. Однако, необходимо было выяснить, что же все-таки происходит. Поэтому доктор на время отключил режим диктатора и решил превратиться в Штирлица и разнюхать все, что можно. — Я — Быков Андрей Евгеньевич. Доктор, заведующий терапевтического отделения одной из столичных больниц. Красавец, умница, гений, не миллиардер, плейбой, не филантроп. Еще вопросы есть, неваляшка? — Вопросов много, — кивнул незнакомец. — Одно я хотя бы выяснил точно: ты — не Савада Тсунаеши. — И слава богу, — фыркнул Быков. — Если б меня так назвали, я б сам из окна выбросился. — Так что же не бросаешься? — ехидно осведомился мелкий. — Имя у тебя, может, и не его. А вот тело вполне похоже на то, что ранее принадлежало ему, — малыш стал серьезен и даже мрачен. — Куда ты дел Тсуну? Доктор поднял бровь и уставился на карлика, как на ядерного идиота. — Если б я знал, где он, и что вообще происходит, ты думаешь, я торчал бы здесь в компании непонятного результата бесчеловечных опытов? — Если ты оскорбишь меня еще раз — я тебя убью, — сохраняя внешнюю невозмутимость, произнес «инопланетянин». Недолго думая, Андрей Евгеньевич схватил мелкого за шкирку и приподнял на уровень глаз. Он уже собирался сказать ему какую-нибудь колкость, но в то же мгновения, игнорируя какие-либо законы физики и логики, малыш странным образом извернулся, и через пару секунд Быков оказался прижат к постели лицом вниз. — Не дотрагивайся до меня без моего разрешения, — повелительно произнес незнакомец. — Да кто ты такой? — процедил Андрей Евгеньевич, вырываясь из захвата. Через несколько попыток ему это все же удалось и, зачем-то отряхивая пижаму, доктор выпрямился, усевшись вновь, и хмуро вперился взглядом в противника. — Я — репетитор-киллер Реборн. Один из лучших убийц в мире, и уважаемый мафиози… Он не успел договорить, потому что при этих словах мальчик разразился громким хохотом. Согнувшись пополам, Быков смеялся так, как не смеялся уже очень давно. От безудержного хохота на глаза навернулись слезы, и начал побаливать живот. Реборн наблюдал за истерикой, впав в легкий ступор и почувствовав укол обиды и досады. Хотя, конечно, он знал, что его вид не внушает особой крутизны и уважения, однако, он сам прекрасно знал также, что говорит правду, и от этого обида только усиливалась. — Ой, не могу, — застонал от смеха Андрей Евгеньевич. — Вот ведь фантазеры узкоглазые, напридумывают, аха-ха-ха-ха-ха. Мафиози! Буга-га-га-га! От горшка два вершка, — он утер слезу, сбежавшую по щеке. — Кого крышуешь, дон Карлеоне? Детский садик номер семь? — новый приступ истерики накрыл доктора. Неизвестно, сколько бы еще продолжалось бы все это, если б Быкову с размаху не прилетело в лицо маленьким начищенным ботиночком. Реборн, по-видимому, не собирался терпеть издевательства, а потому засветил ногой в морду своего раздражителя. Кровь хлынула из носа мальчика, он мгновенно замолчал и склонил голову, прижимая к ноздрям ладонь. — Ах ты шкет мелкокалиберный… — прошипел Андрей Евгеньевич и, схватив Реборна одной рукой за отвороты пиджачка, швырнул его через всю комнату в приступе неконтролируемой ярости. Такого малыш, похоже, не ожидал, и его хрупкое тельце ударилось о стену, после этого упав на пол. До Быкова только через несколько секунд дошло, что он, возможно, переборщил, поведя себя подобным образом. Чувство тревоги неприятно обжигало. Кровь все также сочилась из ноздрей, но сейчас это не имело значения. — Р-Реборн? — дрогнувшим голосом позвал Быков. Тельце на полу не двигалось.