Tenth Fall

Это была очередная дождливая осенняя ночь, ничем не отличающаяся от предыдущих, таких же мрачных, одиноких, слезливых ночей. Ночь сама по себе являлась временем раздумий и самотерзаний, но осенние ночи выступали в роли палачей, каждый раз отрубавших от тебя часть чего-то важного. С каждым утром все меньше хотелось покидать кровать, все меньше хотелось вдыхать грязный отравленный надеждами воздух, все меньше хотелось жить. Именно осенью Южный парк становился пустым и заброшенным, от него будто во мгновение отказался целый мир, и вот теперь его жителям приходилось медленно гнить, лежа в своих кроватях и предаваясь очередной ночной меланхолии. Город сильно изменился с тех времен, когда четверо юношей собирались на остановке, чтобы отправиться в школу, чем старше они становились, тем легче им было понять, что когда-то все это закончится. И вот, солнце уже не озаряет улицы, по которым гоняют ученики четвертого класса на велосипедах, на детской площадке асфальт баскетбольной площадки давно потрескался, а площадка для детсадовцев пустовала, как всеми забытый оплот детства. По пустым и помрачневшим улицам путешествует кем-то потерянный зонтик, черный с обнаженными спицами, будто подчеркивающий нависшую над городом пустоту. Вода, упавшая на город с неба в необыкновенно огромных количествах, затопила асфальт, превратив проезжую часть в одну большую бурную реку, уносящуюся куда-то вдаль. Наверняка там, за горизонтом, жизнь была совсем другой, там по-прежнему светило солнце, дети запускали кораблики по лужам и с радостью посещали занятия в школе, но Южный парк умирал. Дым от сигарет заполняет комнату, сквозь него все приобретало какое-то особое очарование, присущее вещам, которые вот-вот выйдут из строя и сломаются. Будто конец сам вот-вот накроет тебя. «Оставь свои мечты, всяк входящий». Подобная приписка должна была быть на встречном знаке «Добро пожаловать» при въезде в город. Но ее не было, ибо никто не мог просто так въехать сюда. В коридоре раздаются тихие шаги, я бросаю кроткий взгляд на дверь, но она по-прежнему остается закрытой. Никаких пожеланий ночи, напутствий или же вопросов о прошедшем дне аль моем самочувствии и ощущении этого мира, ничего, кроме просьбы открыть окно и не засиживаться допоздна. Шерон, мне семнадцать, а тебя по-прежнему заботит то, во сколько я засыпаю, до головной боли смешно. Опускаю ноги с кровати, наугад запихивая те в тапки, натягиваю на спину темно-синее покрывало и подхожу к окну, легким движением руки открывая форточку и выпуская сероватый дым на волю. Постепенно комната вновь приобретает цвет мутной синевы, я томно вздыхаю, прислоняясь к стене и вслушиваясь в то, как капли воды отбивают строгий ритм, разбиваясь об козырек дома. - Я не умею любить, знаешь.. – голос у меня хриплый, приглушенный и грубый, не очень располагающий к пению, но в моменты навалившейся тоски ничего другого в голову и не приходит, как выпустить всю грусть через слова подходящей под случай песни. - .. и тлею с каждым днем как сигарета. А может быть, все изменится вскоре, сорвем покровы, что оббивают лицо. – Выуживаю из пачки еще одну сигарету и зажигалку, закуриваю. Это могла быть очередная холодная дождливая ночь, если бы не яркий свет фар, разорвавший пелену нависавшей темноты на дороге. Шум мотора, разбудивший район, привлек и мое внимание, из гостиной послышались громкие обсуждение происходящего и надоедливые звонки телефона. Взрослые всегда наводили слишком много шума по пустякам, слишком они у нас были наивными и временами (в большинстве случаев) тупыми, но на этот раз повод действительно был, кто-то въезжал в Южный парк. Два грузовика по перевозке мебели неспешно остановились возле зеленого давно заброшенного дома по соседству. Я посильнее кутаюсь в одеяло, открываю навзничь окно и выглядываю, продолжая наблюдать за происходящим с более удобной позиции. Несколько мускулистых мужчин в форме (я насчитал четырех) открывают двери двухэтажного дома и довольно торопливо начинают разгрузку фургонов. Неожиданно в моей груди что-то неприятно защемило, я тушу сигарету об оконную раму, выкидываю окурок на улицу и в последний раз выпускаю сероватый дым из легких, пытаясь избавиться от ноющего чувства в груди, но это не особо помогает. Семья Брофловски покинула нас около семи лет назад. Одним солнечным утром они просто исчезли, не сказав ни слова, не оставив никаких контактов и напутствий, просто растворились в буднях, будто их никогда и не было. Именно тогда Южный парк стал медленно погибать, будто его лишили какого-то важного звена, уже ничто не могло быть, как прежде. Но сейчас в опустевший дом вносили, как ни в чем не бывало, дорогие серванты, диваны, столы и прочее-прочее. И чем меньше ящиков оставалось в фургонах, тем быстрее мое сердце начинало колотиться о ребра. Я ждал, я высматривал глазами, но сам не мог понять, что именно сейчас должно произойти. Возможно, в машины ударит молния и произойдет взрыв, не задевший ничего, кроме бедных перевозчиков, или же дунет ветер и снесет все к чертям, что-то должно было произойти, и я продолжал выжидать. И это «что-то» все-таки произошло, к дому из мглы неторопливо подъехал электромобиль. Остановившись у ворот гаража, водитель глушит мотор. Из машины показывается мужчина, он торопливо обходит транспортное средство и открывает дверь с другой стороны, помогая выбраться на улицу женщине с горами сумок в руках. Они о чем-то говорят, но все напрочь заглушает грохот моего сердца, отдающийся в ушах. Телефон в гостиной с новой силой разрывается от входящих звонков, кажется, весь Южный парк замер, переживая некое потрясение и пытаясь доказать себе, что это не чертов очередной кошмар. Дождь неожиданно прекратился, мебель в фургонах подошла к концу, взрослые скрылись в доме, огромные грузовики попятились назад и вскоре скрылись за горизонтом, оставляя в полном одиночестве серенький новый электромобиль. Я вцепляюсь руками в оконный карниз, одеяло спадает с плеч, черные волосы, опущенные до плеч, развеваются на ветру. Взгляд холодных синих глаз не отрывается от задних дверей автомобиля, и вот, одна из них наконец-таки открывается. Парень лет одиннадцати, облаченный в небесно-голубую ветровку, мешковатые синие джинсы и темно-синюю бейсболку, выскакивает на улицу. На его плече висит рюкзак, украшенный множеством значков, как это было когда-то модно, а в руках еле умещается коробка с различными личными вещами и игрушками. Я смотрю на эту детскую наивную улыбку с недоверием, он что-то кричит и с грохотом захлопывает дверь автомобиля, в следующее секунды скрываясь за входными дверьми под недовольные выкрики своего отца о том, что нужно бережнее относиться к вещам. Но меня интересовал не этот трезвый мальчишка, а совсем другой силуэт, показавший вскоре свету и себя: юноша вытянулся в полной рост, сложив руки за голову и громко зевая, озаряя двор светом от своих белоснежных зубов; его медные вьющиеся и непослушные волосы лезут во все стороны, что вызывает непроизвольную улыбку у каждого, включая меня. Застегнув на себе ветровку грязно-оранжевого цвета с логотипом какого-то университета на спине, он обходит автомобиль. Ловким движением тощих изящных рук с длинными пальцами хватает оставшиеся вещи из багажника. Пара шагов назад, в обратном направлении от дома: он выходит на проезжую часть. Я же поспешно закрываю окно и зашториваю его. Сердце все еще не оставляет попыток разбить мои ребра в щепки. Кайл Брофловски, возмужавший и до черта похорошевший, смотрел в мое окно своими глазами болотного цвета, в которых еще в детстве при желании можно было утонуть. Брофловски вернулись, и об этом уже знали все. Южный парк - это место, где трудно удержать что-то в секрете, здесь все и все друг о друге знают, особенно Эрик Теодор Картман, он знал буквально ВСЕ и о каждом. А вот и помяни черта. Мой телефон назойливо вибрировал, лежа на кровати рядом с подушкой, и хотелось того или нет, мне все же пришлось ответить на входящий звонок. - Хей, Стэн, слышал новость? - Картман, ты видел, сколько на часах времени, ты не охуел ли? – Мой голос хрипит, из-за чего я недовольно морщусь и громко кашляю, отодвигая телефон подальше от уха. - Стэн? Ты опять курил? Ты ведь знаешь, что если.. - Да, знаю я. – Повисает тишина, на том конце провода слышится учащенное дыхание Эрика, который видимо тоже пытался переварить поступившую к мозгу парой секунд ранее информацию. - Семья Брофловски снова вернулась к нам. – Он выделяет своим тяжелым голосом это «нам», я лишь киваю, заваливаясь на кровать, осознавая, что Эрик и без того прекрасно понимает, что я сейчас чувствую. Как же мне сейчас хочется сбежать по лестнице и пробежать босыми ногами по лужам, лишь бы запрыгнуть на спину возмужавшего еврея, а затем придушить его кудрями, которых, на удивление, на месте не оказалось. – Стэн, ты меньше пей, окей? Не порть мне праздник. – Наконец-таки раздаются гудки, это было что-то вроде заботы от жирдяя, хотя это сейчас было не больше прозвища из прошлого. За семь лет мы сильно изменились, как и весь Южный парк. Но этой холодной ночью все стало таким, каким мы уже давно не могли представить, все озарилось цветом настоящей золотой осени, бушующей среди медных волос и зеленых мхов запрятанного, будто сокровище, Кайла Брофловски.