Status quo (ante)

По неизвестным Гидеону на тот момент причинам, его определили в блок «D», а точнее — в подвал клиники, разительно отличавшийся обстановкой от блока «В», где Абель, как в башне, прожил два года с момента своего задержания до самого побега, и по которому даже скучал во время нахождения в Джиссупе. Там, наверху, двумя этажами выше, он занимал лучшую палату — самую крайнюю, светлую и теплую; с окном под потолком, сквозь которое можно было следить за течением времени и сменой погоды. Сантехника в ней была из железа, а не из фаянса в плесневелых разводах, да и к вони резинового клея, державшего мягкую обивку стен, Гидеон смог привыкнуть, в отличие от тусклого электрического света и сырости кирпичной кладки в отведенной ему темнице. На месте шершавого бетона был линолеум с подогревом, так что по палате можно было ходить босиком, от прохода его жилплощадь отделяли прозрачные стеклянные барьеры, смотревшиеся намного гуманнее, чем нынешние ржавые решетки, и место в его личном пространстве не занимал уродливый шипастый радиатор. К тому же, содержавшимся в том отделении пациентам выдавали подушки, а не только полосатый, весь в пятнах матрас, не дающий спать своей тошнотворной мягкостью. Камеры видеонаблюдения в старом блоке тоже были установлены, но Абелю даже нравилось иногда дразнить Фредерика и охрану. На самом деле, в том круглосуточном пристальном внимании он находил что-то успокаивающее, как и в надписях на стенах напротив палат («Заметив что-либо подозрительное, сообщите об этом персоналу отделения»): если есть видеокамеры, значит, за ним и его соседями по блоку наблюдают; если есть надписи, значит, есть посетители. Если есть посетители и наблюдатели, значит, о них помнят. — …чтобы лишить вас чувства контроля. Вы можете не понимать этого, пока ваше внимание не обратят на эти методы. — Что на проверку тоже может быть манипулятивным методом. — Вы были примерным пациентом. Два года вели себя безупречно. — Не было возможности вести себя дурно. — Вас могли подтолкнуть к этому. — Неэтично? — Я могу помочь вам узнать. Но для этого мне нужно ваше доверие. — Я доверяю вам, доктор Блум. Распорядок дня, в связи с переводом Гидеона на так называемый режим психиатрической бдительности «А» стал жёстче, но по-прежнему оставался немного лучше, чем расписание в «Госпитале Перкинса». Немного. Санитары неизменно будили в шесть, но вставать было необязательно. По утрам почти все внимание медперсонал уделял депрессивным больным со склонностью к самоубийству в наблюдательных палатах другого крыла — у них в это время суток усиливались тоска и подавленность — поэтому даже после подъема при желании можно было поспать подольше, тем более, что под сам подъем до завтрака отдавались два часа. И Абель, вместо того чтобы как раньше читать утренние газеты, неизменно пользовался возможностью добрать часы своей восьмичасовой нормы, регулярно отнимаемые у него новым скверным соседом. В блоке «С» сожители тоже были не самыми завидными, когда речь заходила о поддержании ритма сна и бодрствования: серб-поджигатель в трех камерах от него, Милютин Висевич, у которого даже санитарная обработка во время приема в отделение не смогла вывести вшей, так что после бесплодных попыток уничтожить паразитов ртутной мазью, мыльно-керосиновой эмульсией и опылением пиретрумом, с его головы просто удалили весь волосяной покров, например, не затыкался до глубокой ночи, захлебываясь молитвами на своем языке после каждого посещения духовника. Но ничьи пузырящиеся в ночи выкрики он не слышал столь регулярно до того, как его поселили рядом с Уиллом Грэмом. Днем Грэм вызывал интерес: иногда он казался самым здравомыслящим среди всех присутствовавших в тех стенах, включая медперсонал, иногда наоборот — самым безумным. Но в часы до рассвета он был абсолютно невыносим, так что, пялясь в потолок над койкой, Гидеон жалел о том, что штат не отдал профайлера под опеку «Госпиталя Спринг Грува» в Кэттонсвилле. Дежурные медбратья, которым полагалось наблюдать за поведением больных в ночное время и выявлять нарушения сна, не предпринимали по поводу этого обстоятельства совершенно ничего. Пока Уилл пытался отдышаться после очередного марш-броска сквозь буреломы кошмаров, на посту медперсонала обыкновенно жужжал вентилятор, тихо работало радио, и кто-нибудь с шорохом перелистывал их личные дела, откашливаясь от попавшего не в то горло глотка кофе. — У него легкий припадок. — Непохоже, что это вас беспокоит. — Я сказал, легкий. Гидеон стоически, пожалуй, даже с любопытством сносил это беспрецедентное безразличие первую неделю своего пребывания в блоке, но по ее истечении, чувствуя себя совершенно измотанным, обратился к старшей процедурной сестре отделения, которой полагалось заявлять о всех претензиях и недовольствах. В хранящуюся у нее жалобную книгу, он еще более корявым от месяцев без письма почерком врача написал о нарушении тишины в палатах и коридорах больницы, халатном отношении к больному и упомянул собственную убывающую на глазах способность относиться к другому пациенту терпимо и благожелательно, как того требовал устав заведения. Абель не особенно рассчитывал на то, что крик его обессиленной души в самом деле будет услышан, поэтому, отдавая книгу, напрямую поинтересовался у самой сестры, что она собирается предпринять, в связи с расстройством сна мистера Грэма, как человек, получающий зарплату за слежку за лечебным процессом и слаженной работой всех сотрудников отделения. В отличие от ночной дежурной сестры Шелл, которую Гидеон убил, сестра Марино не носила на работе ни яркой косметики, ни украшений, и из этого он заключил, что она раньше работала в блоке с больными с психомоторным возбуждением. Очевидно, по той же причине она предусмотрительно носила шапочку, в отличие от все той же мисс Шелл, под которую убирала короткую стрижку «под мальчика», и никогда не поворачивалась спиной к тем, на чьей одежде были вышиты номера заключенных. Лорен Марино официально являлась доверенным лицом больных, связующим звеном между пациентами и врачами. И администрацией, конечно же, если бы не ее собственные распиханные повсюду камеры и микрофоны. Именно в обязанности миссис Марино входило тянуть ярмо за Фредерика и выполнять всю грязную работу, связанную с содержанием пациентов: получение, хранение и раздача лекарств, инъекции, компрессы, перевязки, контроль питания, наведение порядка и чистоты в отделении. И она же равнодушно лезла им с Грэмом под кожу в строго врачебных целях, с безжизненной, как мокрая половая тряпка, улыбкой. Ей она и улыбнулась в ответ на вопрос Гидеона, с выдержкой дипломата заверив, что его жалобы будут всерьез рассмотрены и все необходимые действия по улучшению ситуации совершатся в скором времени. Но ни на следующую ночь, ни на ночь после нее ничего не изменилось. Грэм орал и метался, и любого другого на его месте, будь то маниакально-депрессивный пациент или шизофреник, прижали бы к койке сначала руками санитаров, а затем и эластичными бинтами, пока Лорен вводила бы аминазин, гексенал, барбамил, или любой другой требующий в таких случаях применения препарат с названием как у горного минерала. Из этого Абель сделал вывод, что все дело в том, что главной задачей медицинской сестры отделения является следить за правильностью выполнения всех указаний врачей. И попросил беруши. Беруши он получил сразу же. Гидеон мог лишь спекулировать предположениями, почему Чилтон не дает Грэму выспаться, отказываясь прописывать снотворное, и насколько нездоровые грезы профайлера заслуга сессий с самим психиатром. Хотел ли Фредерик помочь вернуть Уиллу воспоминания, с целью поднять со дна памяти, осевшие на глубине песчинки компромата на доктора Лектера? Или же раз за разом провоцировал сейсмическую активность под корой его больших полушарий, чтобы добыть подтверждения тому, что Грэм в самом деле расчетливый серийный убийца, стремясь оправдать свой диагноз? Зная Чилтона, Абель полагал, что верно и то, и другое. Он был убежден, что приоритеты Фредерика зиждились на статусном мышлении, а все ценности входили в набор базовой комплектации для среднего класса, из каждого отдельного представителя которого, лично Гидеону хотелось выпустить воздух, проколов, чтобы все видели, какой он жалкий, когда того не раздувает от сытого самодовольства. В хорошем настроении — колким замечанием, в плохом — острым предметом. Жена Абеля была одной из них, точно такая же. Как-то она приняла идиотское с точки зрения моды решение, касающееся ее прически, и чтобы избежать унижения, принялась носить парик, говоря людям, что у нее рак. И при этом его считали ужасным человеком. — Тебе можно приодеться, а мне нет? Это может повлиять на мои свидетельские показания, Фредерик. — Показания скажут сами за себя. — Не дрожи ты так, Фредерик. Я прощаю тебе твои злоупотребления. — Это какие же? — Убийство той медсестры моими руками. Я беру на себя всю ответственность за убийство своей жены и ее семьи, но медсестра на твоей совести. — Я не могу взять на себя ответственность за твои действия, Абель. — Напротив. Именно поэтому я и подаю на тебя иск. Ты заставил меня думать, что я кто-то другой, а теперь… кто знает, что я думаю. — Доктор Гидеон, это вы сказали мне, что были Чесапикским Потрошителем. — Доктор Чилтон, это вы сказали мне, что я был Чесапикским Потрошителем. И именно это я и скажу всем и каждому. — Увидимся в суде.