След

      Вернулась Ева как раз к окончанию зимних каникул. Оказывается, один час в мире Сайлагх был равносилен целому дню в реальности. Когда Ева увидела свою бабушку, спускающуюся по ступенькам с её особняка, ей стало паршиво: тень легла на глаза миссис Блэк, и девушке даже показалось, что она даже постарела на несколько лет.       Миссис Блэк же была очень рассержена, ведь никто из четы Айзекс не сказал о серьезной разнице во времени. Одри сильно расстроилась, поскольку выяснилось, что у неё это напрочь вылетело из головы, и, несмотря на то, что Лира Блэк этому не поверила, Еве что-то внутри подсказывало, что молодая женщина говорила сущую правду.       Как только она осталась наедине с бабушкой, то та, конечно, сразу же расспросила о том, что девушке удалось узнать. И Ева выложила всё как есть, но когда дело дошло до истины про Сириуса... она не смогла продолжить. Ей было тяжело сообщить ту новость, что её любимый племянник, который был ей словно родной сын, мучается из-за эгоистичности той, кого она зовет внучкой. Как ни кстати Ева испугалась того, что этот факт может охладить сердечное отношение пожилой женщины к ней, а потому она не придумала ничего лучше, чем соврать любимому человеку.       Миссис Блэк превосходно владела легилименцией, однако Ева знала, что она никогда не воспользуется этим насильно по отношению к ней. Ева видела по глазам женщины, что та ей не поверила, но ничего сделать не могла: страх потерять благосклонность был сильнее. Ева старалась как могла не вспоминать о том, что сказала ей пророчица, однако нет-нет, да ловила на себе обеспокоенный взгляд миссис Блэк, после чего осознавала, что задумалась. Впрочем, когда Ева сказала о том, что профессору Дамблдору удалось запечатать проклятие, Лира Блэк вздохнула свободно: ведь обе они переживали, что где-то внутри девушки оно продолжает разрастаться. Новость об этом немного подняла настроение женщины, и провожала внучку в Хогвартс она более-менее спокойно.       В школу Ева вернулась с некоторым облегчением. Оказавшись в её стенах, она вдохнула в себя сырой и холодный запах, проникнувший в её легкие подобно целительному пару: головная боль привычно поутихла, и, выдавив из себя слабую улыбку, Ева направилась в подземелья.       Комната принадлежала исключительно Еве этот вечер, поскольку из писем Аяно она знала, что та вернется лишь завтра, прямиком к учебному процессу. Внутри было более-менее уютно, ведь стараниями двух слизеринок подземельная спальня с видом разве что на Черное озеро преобразилась в милый уголок. Блондинка вдруг подумала, что раньше Аяно была куда более скованна, и относилась с большим пренебрежением к проявлению всякого рода «обыденности» для волшебников. Однако сейчас, посмотрев в сторону её кровати, Ева зацепилась взглядом за расцелованный плакат японского исполнителя, гирлянды разноцветных огоньков, венчающих кровать, женские безделушки и косметику на столике, и веточка цветущей сакуры в вазе, которая магическим образом никогда не вяла и источала на всю комнату тонкий и приятный аромат японской весны.       Посмотрев на всё это, Ева вдруг остро ощутила тоску по подруге, но поспешила отогнать от себя грустные мысли, так как понимала, что увидит её уже завтра.       И чтобы отвлечься от мыслей, девушка решила разложить вещи. Толкнув сумку с вещами к тумбе, она раскрыла её и вынула стопку свежих вещей, однако, заглянув внутрь, замерла.       В сумке лежали нетронутые скрипка в черном чехле и рукопись, написанная годы назад её отцом. Ева машинально опустила стопку вещей на пол, после чего протянула руку к предметам и вытащила их с большей осторожностью, чем прежде.       В голове ясно пронеслись воспоминания о разговоре с Одри о её отце. Она вспомнила свои чувства, мысли о том, каким человеком был ее отец в молодости, и вновь ощутила знакомую тоску, отзывающуюся ноющей болью где-то в области сердца. Впервые в жизни она испытала к своему отцу что-то помимо страха, и это отобразилось в ее серых глазах решительностью.       Она раскрыла рукопись на первой странице, взяла свою собственную скрипку и уселась на кровать. Когда она раскрыла чехол и взглянула на свой некогда любимый инструмент, разум пронзила знакомая боль и тоска по Сириусу, которые и не давали ей заниматься музыкой в своё удовольствие. Но сейчас она понимала, что в данном случае дело не только в получении удовольствия, а в понимании, которое она так хотела обрести.       Когда взяла в руки свой инструмент, ей показалось, что она почувствовала тепло, источаемое из него, словно скрипка была рада воссоединению с хозяйкой. Подобное испытываешь лишь однажды: в тот момент, когда берешь в руки ту самую волшебную палочку, которая выбирает тебя в хозяева. Ева неосознанно выдавила улыбку, думая о том, что это хороший знак.       Она всмотрелась в ноты и, глубоко вздохнув, опустила смычок на струны. И с первых же звуков почувствовала, как кожа покрылась мурашками, хотя ничего особенного она ещё и не сыграла. Она ощутила напряжение в минорном звучании самой музыки. Ева кропотливо изучала символ за символом, складывая его в мелодию, и с каждым новым звуком понимала, что её впечатление оказалось верным.       Пальцы от долгого перерыва совершенно не слушались, однако Ева с упрямством решила во что бы то ни стало услышать историю своего отца. Это была нервная, быстрая, беспокойная мелодия, которая по мере развития становилась всё более напряженной. Ева уже не видела перед глазами ноты, она видела перед собой Элайджу, годы бесконечного одиночества и мрака, борьбы и сопротивления. Одно напряжение сбавляло обороты, но следом нарастало новое, более серьезное и более глубокое. Ева играла так яростно, как не играла ещё никогда.       Но вдруг напряжение резко сошло на убыль, оставив после себя легкую и призрачную беспокойную мелодию, в которой Ева инстинктивно представила рассвет после долгой и темной ночи. Она не знала, что могло послужить таким изменениям, но вдруг отчетливо вспомнила, как Одри сказала ей, как Элайджа Хейг долго не мог свыкнуться с тем, что кто-то проявляет к нему положительный интерес. В этой легкой встревоженности девушка распознала недоверие отца, который был изгоем большую часть времени, а теперь же обрел в своей жизни людей, которые относились к нему, как к другу.       Ева сама не заметила, как, погрузившись в размышления, опустила скрипку со смычком на колени. Её сердце колотилось как сумасшедшее, пальцы ныли от непривычки, а в голове копошились мысли. Рассказ Одри и «Былое» слились воедино, представив собой трогательную и чувственную композицию, какой девушке ещё не удавалось услышать: глубоко личную, полную живых переживаний и нестерпимой боли одиночества.       Она никогда не думала, что история прошлого Элайджи Хейга западет ей так глубоко в душу. В этот самый момент, несмотря на весь оксюморон ощущений, она ясно почувствовала острую жалость к этому человеку, какую не чувствовала никогда.

***

      — Ты как, будешь учиться трансгрессии в этом году? — поинтересовалась Аяно, оторвавшись от доски объявлений и посмотрев на подругу. — Вон, расписание курсов вывесили!       — Да, но толку-то! — вздохнув, сказала Ева, поправив ремень сумки, который давил на плечо от обилия учебников. — Я же младше положенного возраста попала в Хогвартс, так что экзаменов сдать всё равно не смогу.       — А, ну да! — протянула Аяно, вновь бросив взгляд на объявление. — Ну а я попробую!       — Давай-давай, скорпиончик, — хмыкнула Ева, имея в виду знак зодиака подруги. Та слабо улыбнулась, и девушки покинули подземелья.       — Я хочу начать тренировать заклинание Патронуса, — сказала вдруг Кавагучи, задумчиво глядя перед собой. — Ты мне поможешь?       — Да из меня учитель так себе, — пожала плечами Ева. — Я сама билась с этим заклинанием не один месяц.       — Ну, из моих знакомых с этим помочь мне никто не может, так что у тебя нет выбора! — отрезала японка, на что Ева хмыкнула.       — Окей, — согласилась Ева, машинально ухватившись взглядом за белесые волосы в коридоре и затормозив.       Малфой тоже замер, встретившись с девушкой. В это мгновение в голове у Евы пролетели подробности их последней встречи, и, судя по взгляду Драко, он думал о том же самом.       Ева тяжело вздохнула и опустила глаза, вынимая из сумки свернутый черный плащ с поблескивающими в тусклом свете факелов серебряными застежками, после чего подошла к парню. Он внимательно смотрел за ней, но блондинка старалась не смотреть ему в лицо. Остановившись, она протянула ему его вещь и, пересилив себя, подняла взгляд:       — Спасибо за тот раз.       Драко принял плащ и вернул взгляд к девушке. Ева заметила, что за зимние каникулы он осунулся ещё больше, синяки под глазами стали насыщеннее, тогда как взгляд становился всё менее тусклым. Её сердце пронзили легкая тревога и тоска от осознания того, в каком напряжении сейчас находится он и его семья, а потому она тихо добавила:       — И с прошедшим Рождеством тебя.       Малфой ничего не ответил, лишь слегка нахмурился и кивнул, но девушка на ответ и не рассчитывала. Она развернулась и направилась к подруге, ощущая то же, что пару дней назад она начала испытывать к собственному отцу — жалость.