Лед и пламя

В лесу было по-осеннему тихо, даже ветер перестал шуметь. Птицы не пели, они давно улетели туда, где теплее, а те, что остались, прятались в ветвях, чувствуя приближающиеся холода и голод. Желтые листья срывались с деревьев и, как будто перья, легко парили в воздухе и падали в грязь. Пожухлая трава стеблями торчала по обочинам тропинки. Серое небо, готовое вот-вот разразиться дождем, почти голые ветки деревьев, осень, обычная очередная осень в Ферноне. Но совсем не такая, как та, что окончательно свела их тогда. Одинокая осень. Просто Рейн не приходил на места встреч уже неделю, и никаких сведений, записок, знаков от него не было. Сатэель брел по протоптанной дорожке и, задумчиво срывая колоски поросли, вспоминал еще совсем недавнее жаркое лето вдвоем. Я чувствую тебя рядом со мной, Хотя тебя здесь больше нет... Огромное поле травы и цветов, которые одуряюще пахли, красные, фиолетовые, оранжевые всполохи среди зеленого моря. Они падали в это море, и оно скрывало их от глаз любопытных. Эль щурился от яркого полуденного солнца и невольно улыбался. В этом импровизированном логове было уютно и так защищенно, в его руке была рука самого дорогого даэва во всей Атрее, и, казалось, ничего ужасного больше не осталось в их жизни. Рейн тоже улыбался, заслонял собой солнце, нежно прижимая любимого к траве под собой, и целовал, долго и жадно, постепенно легкими движениями рук приподнимая тунику на вспотевшей от жары груди и лаская самые нежные места тонкими пальцами, которые не могли поцарапать так, как царапали асмодианские когти. Я сломан изнутри И я хотел бы пойти туда, куда ушёл ты... А потом он, одной рукой подхватив Эля под спину, а другой рукой расстегивая набедренники, переключался на грудь и вбирал в рот сосок, задевая языком вершину, от чего его обладатель выгибался навстречу, чувствуя нарастающее желание и истому, а пальцы Рейна в расстегнутых штанах уже делали свое дело, то сжимаясь, то разжимаясь, проводя по всей длине... И Эль стонал, не сдерживаясь, зная, что здесь их никто не услышит, полностью отдаваясь во власть умелых рук, серых насмешливых глаз и длинных иссиня-черных волос, шелковым водопадом спадавших на его обнаженную кожу. Как я могу оставаться живым лишь с половиной жизни? Как я могу любить лишь половиной сердца? Лето и зима, как они встречаются осенью, так же и Эль с Рейном встретились в конце октября. Вечно инфантильный, но, в то же время, задумчивый асмодианин, росший среди снегов и жестоких морозов, чья кожа приобрела за сотни лет фарфоровую бледность, белые одежды сливались с ней, создавая чистый и невинный снежный образ, и только ярко-алые волосы выбивались из общей гаммы кровавой ягодой окки в метели января. И загорелый веселый элиец, уроженец выжженных солнцем пустынь и оазисов с чистыми журчащими ручьями, с пышной гривой цвета воронова крыла, довольно накачанными для мага мышцами, носивший то, что попало под руку в шкафу, то тунику рудры вместе со штанами сиэли, то вообще выходные одежды. Но, несмотря на рассеянность, он всегда шел точно к своей цели, не отступая ни перед чем. Даже перед законом Атреи. Тем, который запрещает любить того, кто не похож на тебя. Кого нужно убивать. Куда мне отсюда идти? Как мне здесь дышать? Эль помнит слезы счастья у Рейна на глазах после долгой разлуки, когда, прижав его к стене крепости, где проходила осада, тот крепко обнял и прошептал на элийском, не сдержав чувств: "О Айон, как я ждал... Я знал, ты придешь". И Сатэель, тоже на элийском языке, уже не боясь, что его услышат, отвечал, что он просто не мог не придти, не мог не наблюдать из толпы собратьев по расе, как Рейн изящно создает смертельные вихри и моря огня, направляя их в сторону врага. Эти заклинания иногда поражали его же сопартийцев, слышались предсмертные крики, кого-то успевали исцелить... И снова продолжался бой, никто не сдавался. А Эль стоял и ловил взглядом очертания его любимой фигуры, пока из оцепенения его не выводил звук удара по защитному барьеру. И тогда он открывал гримуар и с ожесточением бросался на противников, молясь Маркутану об удаче. Каждый молился своему покровителю, каждый приходил только к своему целителю душ, только в свой город, Рейн под цветущие сакуры в Элизиуме, а Эль — в каменные своды Пандемониума, каждый получал только свои награды за задания от своих жрецов, празднуя победы в штабах своих легионов. Кроваво-красные переливающиеся крылья у асмодианина и яркие лучики света вместо перьев у элийца, они соприкасались при совместном полете, становясь оранжевым свечением. Черные волосы смешивались с алыми, когда Рейн нависал над любимым, его плоть упруго проникала в Эля, пальцы сплетались на подушке и стоны удовольствия сливались. В этот момент они были одним целым, без различий, без таких осточертевших расовых предрассудков их народов. "Люблю" — шептал элиец, перебирая русую гриву, "ты мой, только мой...". И Эль все крепче его обнимал, прижимаясь, пряча лицо на груди и стараясь не поранить когтями, которые он уже ненавидел. Он был в его жизни, в его душе, неискоренимо, неизлечимо. Я подобрал тон, чтобы сказать «Я буду в порядке Смотри, я всё ещё здесь» И сейчас Сатэель не знал, что с Рейном, который был самой важной частью его жизни, где и с кем он. Изменил? С красивой элийкой... Он прогнал эти мысли, посчитав их глупыми. Чтобы стоять вместе на краю пропасти, а потом изменить? А может поймали, и тогда... Нет, не надо об этом думать, их опасная связь может иметь самые ужасные последствия для обоих. Эль сжал в руке подаренный амулет с незнакомым камнем, и на сердце стало теплее. Все хорошо, все будет хорошо. Просто он отравлен этой любовью, и яд проник в сердце, и разрушает, доставляя блаженное удовольствие. Еще больше яда. "Рейн, я жду." Мне кажется, это действительно так Я отравлен Тобой ___________________________________________________________________________ ... В сознание проник жуткий скрежет открываемой решетки и Рейн окончательно очнулся от последовавшего за этим удара в живот. Открыв глаза, он увидел высокого накачанного надсмотрщика с кнутом в руке. Сам он почти не чувствовал конечностей, но понял, что прикован к стене, так как при попытке протереть глаза руками, на запястьях натянулись кандалы, больно уколов шипами. — Наконец-то в себя пришел, и чем только накачали, — охранник достал ключ и, покрутив им в каком-то хитром механизме, отцепил Рейна от стены, но не только не освободил руки, но и дополнительно надел ошейник. — Где... Где я? — Рейн пытался осмотреться, но при попытке повернуть голову зрение накрыла пелена. — Ты особо опасный преступник, — его потянули за цепь на ошейнике, заставив через силу идти за смотрителем. Да и Рейн сам понимал, что, оказавшись в тюрьме стражников, спорить будет не в его пользу, и покорно поплелся в неизвестность.