Лед и пламя

Скрипнула дверь и стражник втолкнул элийца в небольшое помещение, как будто нарочно, со злости, толкнув его и сбив с ног. Рейн приземлился на холодный сырой пол и, почувствовав как саднит содранная кожа на лице, вздохнул. Ну почему его вечно пытаются кинуть на самые неприятные и жесткие поверхности? Спутанные волосы нависали и закрывали обзор, пришлось напрячь все мышцы тела и умудриться со скованными руками встать на колени, так как лежать неизвестно где, да еще будучи "особо опасным преступником", не стоило. Цепь от ошейника противно и громко звякнула о камни. Темница. Хотя это могло быть и пыточной, судя по железному креслу и оковам, свисающим с потолка. Сквозь решетку окна проникал свет одной из ночных звезд, дававших неяркий, но уютный свет. Вот только в данный момент он не успокаивал. Рейн оказался в заключении у главной организации, следившей за порядком в Элиосе, а это значит — они все знают. Ну или почти все. Голова раскалывалась от боли, припомнить абсолютно все события после сражения с тем самоуверенным генералом, предшествующие появлению в тюрьме, было сложно, да и не хотелось. Вот только сорк не понимал одного, как он мог опоздать, почему Шалар первым сдал его? Почему Рейн поленился в тот же день пойти и встретиться с одним старым знакомым, одним из главных управляющих храма, который не раз спасал его, и рассказать, как страж попытался убить его, напав без предупреждения, и что нависла опасность и врага нужно срочно устранить? Да хоть оклеветать его и обвинить в шпионаже в пользу асмодиан. Это был тот самый последний козырь в его игре. Теперь поздно... Здесь блокируются эфирные информационные потоки обычных даэвов, и помощи ждать неоткуда. Почему-то хотелось плакать, хотелось прекратить быть сильным, просто выбраться из этого кошмара, встретиться с Элем где-нибудь на пляже у моря и вместе забыть все предрассудки. Их не поймет никто, сколько не убеждай, даже последняя торговка в деревне станет презрительно смотреть, узнав о мирных отношениях с потенциальным врагом, если не побежит сразу же докладывать правительству. Можно забыть это все, заняться делами, завести семью. Но... Зачем? Если не будет больше этих долгожданных счастливых встреч, совместных восходов, игр в снежки в их зимней асмодее, и Рейн больше никогда не сможет взять в руки шелковые алые пряди волос, не сможет почувствовать нежность обветренных губ, ему некому будет аккуратно расчесывать гриву, да и глубокие порезы, нанесенные в порыве страсти когтями Сатэеля, больше не потревожат болью спину при надевании грубой туники. "Мне кажется, я тебя теряю." Волшебник без сил упал на спину, уже не заботясь о том, что он совершенно замерз и дрожал, а кандалы, сковывавшие руки, неприятно упирались в тело. Снова этот мерзкий звон железа о камни, отразившийся от стен и высокого потолка. Рейн лежал и думал, что делать дальше и почему он так сразу сдается. А слезы текли сами, невольно, скатывались по вискам. Теперь он, наверное, сможет почувствовать то, что чувствовал Эль в плену у Шалара, когда элиец решил самовольно задержаться на задании. А ведь внутреннее чутье никогда не подводило, если с его близкими происходило что-то плохое, почему он тогда не послушался внутреннего голоса? Пронести через себя всю ту физическую боль и моральное унижение и, в дополнение, пустоту одинокого утра перед казнью. Интересно, развоплощение — это больно? В данный момент, кажется, ничего не может быть ужаснее мигрени, пронзающей виски до вспышек перед глазами. От пряди волос, свалившейся на лицо, шел характерный медный запах, скорее всего кровь, а вот его или чужая, этого Рейн не помнил, видимо, все-таки, кто-то долбанул по голове. Это хорошо, это значит сопротивлялся. Он всегда дрался до конца, даже в заведомо проигрышных боях. Воодушевившись, маг попытался прочитать по памяти заклинание очищения, мало ли, может и пойдет против мифрила, из которого сделаны оковы. Но не вышло. Вообще. Легкий зеленоватый огонек, загоревшийся в воздухе, появившись, мгновенно потух, скорее всего ошейник, надетый на него, служил блокатором эфирных способностей. Чего и следовало ожидать от стражников. Но зачем его сюда привели? И почему он до сих пор один? Где их жестокие палачи? Уже ожидание становилось более страшным, чем возможные пытки. Рейн все равно знал, что не даст им официальных показаний, хотя они и сами все подведут под статью. К черту! Он закрыл глаза, предательские слезы высыхали, воспаленные веки щипало, можно было уснуть и забыться, постепенно становилось наплевать на дальнейшую судьбу, руки, давно затекшие, теперь тихонько ныли, кровоток все больше восстанавливался. Это блаженное забытье, когда перестаешь ощущать физическое тело и проваливаешься в приятные глубины сознания, рисующие радужные картины, не соответствующие текущей реальности. Закаты, рассветы, водопад в Элиане... Его грубо вырвали из полусна, потянули с пола, схватив за цепь и заставив подняться. Рейн чуть не задохнулся от неожиданности, а позвонки шеи хрустнули. Он изо всех сил постарался удержать равновесие на ватных ногах, и лишь затем открыл глаза, делать этого очень не хотелось. Перед ним кто-то стоял, облаченный в шикарные синие одеяния, вышитые блестевшими в полусвете драгоценными камнями, это была явно не одежда обычного даэва. В одной руке пришедшего был посох, светящийся синими молниями, а другая крепко сжимала мифриловую цепь, не давая Рейну снова упасть на пол. Элиец вгляделся. На лоб незнакомца спадал капюшон, из-под которого выбивались пряди длинных, почти как у него, белых волос, и, несмотря на ночь, легко можно было рассмотреть строгие аристократически черты лица. А светящиеся ярким голубым глаза глядели прямо на него. Ну вот он и дождался, но совершенно не того, кого ждал. — Ка... Кайсинель? — прохрипел Рейн и во второй раз забыл как дышать, на этот раз от ужаса, смешанного с удивлением. Ноги окончательно перестали его держать, и он почувствовал, как цепь ослабла, ему позволили упасть на колени. Перед ним стоял тот, кого он просил столько раз о защите, о ком думал, умирая, и тот, кто может все. Покровитель расы. Который может уничтожить его сейчас одним заклинанием, просто уничтожить. Навсегда. Без приговора, без суда, и даже жрецы не посмеют оспорить решение. А он перед ним. Живой, ненамного выше ростом, вполне осязаемый, пахнущий цветочными ароматами. Красивая смерть, только умирать волшебник не спешил и не хотел совершенно. — Можешь начинать молиться, даэв, — тихий контр-тенор Кайсинеля добил Рейна, проник в глубину сознания и расшевелил последние инстинкты самосохранения. Липкий страх и паника захватили его. — Отпусти... Я ничего не сделал, я не помню, зачем я здесь, я не виновен. Я... — Рейн заставил себя посмотреть в горящие глаза, — Они оговорили меня... — он снова затих, ожидая возможного смертельного удара. Минуту была тишина. Кайсинель молчал, смотря на согнувшуюся жертву у своих ног, а затем выпустил цепь ошейника из рук и две молнии, сорвавшеся с его посоха, мгновенно разрушили со звоном все оковы. — Все равно ты не сможешь причинить мне вреда своей магией. Не хватит силы. И да, — он дематериализовал оружие и то исчезло с неярким сиянием, — я не собираюсь тебя убивать, иначе сделал бы это намного раньше. Встань, хватит позориться и бояться. Если ты такое затеял — будь смелее. Рейн поднял голову и недоверчиво и испуганно посмотрел на Кайсинеля. А тот легко махнул рукой, и из ниоткуда появились две голубые светящиеся бабочки, севшие сорку на плечо. От них шел тот же самый цветочный аромат и тепло, ощущаемое даже сквозь ткань туники. Странно, а с виду они такие ледяные и хрупкие, как снежинки. — Вставай, — Это прозвучало уже не как приказ, не таким холодным тоном. Элиец поднялся, оказавшись ростом по грудь своего покровителя. Кайсинель протянул руки и, несмотря на то, что Рейн попытался отшатнуться, взял его волосы, провел по ним и отпустил. По плечам мага, вместо спутанной и испачканной в крови гривы, рассыпались черные блестящие пряди, гладкие как шелк. И боль в голове начала потихоньку сходить на нет, а содранная кожа на лице уже не саднила и стала заживать. — Кажется, я понимаю, что нашел в тебе этот асмодианин, — Кайсинель улыбнулся и притянул его за талию к себе. Рейн задержал дыхание от удивления, сердце забилось быстрее, хоть он и уговаривал себя, что не боится больше. В темницу, сквозь решетку, проник луч всходящего солнца. Рассвет подкрался незаметно. Новый день, может быть, последний для него. Покровитель скинул капюшон и снежно-белые волосы заблестели в розоватом утреннем свете. Молодой, выглядящий как и все даэвы, как все простые смертные, и никто бы с виду не подумал, что он может развоплотить любого на месте, следуя только своей воле. — Я знаю все. И о тебе, и о Сатэеле, и о ваших встречах, и о том, что тебя сюда приволокли за дело. Но, — Кайсинель взял Рейна за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза, уже не сверкающие так яростно, красивого аметистового цвета, — скажи, сколько ты думал о том, что общество против? Что оно порвет вас на куски, узнав о связи? Не жрецы, не стражники, даже, как видишь, не я. Мы подвластны воле общества. Оно заставляет нас исполнять приговоры, следуя мнению толпы. Война есть война, и они даже не могут допустить мысли, что кто-то из собратьев начнет мирно общаться с врагом, который может завтра убить всю их семью. Или сын врага, или сестра. Неважно. Рейн сглотнул. Или он окончательно сошел с ума, или что, но его мировоззрение медленно начинало меняться. И тогда сорк решился задать единственный мучивший его вопрос: — Меня не казнят? — Должны были сегодня утром, — Кайсинель отпустил Рейна и, шурша длинными одеждами, подошел к окну, — Видишь? Рассвет уже наступил, через два часа на главной площади состоится казнь преступников, ты мог быть среди них. Но можешь не бояться, я знаю, что вы оба не заинтересованы в политике и подрыве мощи своих рас. А убивать за то, что вы любите друг друга — глупо. "Если бы еще общество так же мыслило" — угрюмо подумал про себя сорк. Камень с души уже упал и стало легче. Хотя чувство нереальности происходящего не отпускало до сих пор. — Естественно, не все так легко, — покровитель повернулся и в его руках материализовался полупрозрачный голубой клинок, который он протянул волшебнику, — подойди. Рейн еще не знал, чего от него хотят, но сейчас не время раздумывать, и потому он просто доверился судьбе. — Ты сам отомстишь за боль, причиненную твоему любимому даэву и тебе. Ты ведь хочешь отомстить, не так ли? Своими руками отправишь в небытие того, кто сдал тебя, — Кайсинель ухмылялся, — но быть палачом не просто. Ты согласен? — А у меня есть выбор? — элиец вздохнул. Он и так знал ответ. Никто ничего не делает за просто так, особенно те, кто выше даэвов и простых смертных. — Нет. Или умрет Шалар или ты. И умереть он должен от твоих рук. — Да, я согласен, — как можно безэмоциональнее ответил Рейн и взял поданное ему оружие. — Сожми его, — покровитель перестал улыбаться и его глаза снова засветились, а в руке материализовался посох. Рейн сжал клинок в ладонях. Несмотря на его призрачность и эфирную основу, на пол закапала кровь, а боль пронзила руки. "Терпи же... Терпи." — твердил себе мысленно сорк, сжав зубы и наблюдая, как лезвие тает, словно лед, впитываясь в кожу и кости, и тело постепенно окутывает синяя светящаяся дымка. Оружие полностью отдало всю силу, исчезнув, а Рейн смотрел на свои дрожащие пальцы, на то, как по его коже стекает алая кровь, напоминающая о том, кого он должен защищать, несмотря на все предрассудки. Пусть же эта казнь станет одной из его маленьких побед на пути к общему счастью. — Через час приведут Шалара, через два площадь уже будет заполнена даэвами, а преступники прикованы к столбам. У тебя есть время подготовиться и все обдумать. Нужен один удар, любое заклинание, выберешь сам. Помни, одно сомнение — и ты мертв сам. Кайсинель снова обернулся к окну и растворился в воздухе, рассыпавшись стаей бабочек ослепительно лазурного цвета. А Рейн остался ждать, шаря по карманам в поисках восстановительного зелья, и вспомнив, что он так и не потребовал вернуть назад свой гримуар.