Лед и пламя

Рейн неторопливо брел по тропинке Брустхонина подальше от поселения Вальтазара, все глубже и глубже уходя в заросли кустов, цеплявших его по пути за тунику голыми ветвями, как будто не давая идти дальше, не пуская туда, где покоится прах самого близкого в его жизни человека. Треск обломанных сучьев под ногами, шуршание опавших листьев. Бывалые элийцы рассказывали, что иногда здесь бывает весна и даже проблески короткого лета... Но в основном — беспросветная осень, с дождями и ветром, играющим среди высохших деревьев и нарушающим тишину этого забытого Айоном места. Где-то сбоку метнулся напуганный пришельцем октасид и забился в свою нору в старых руинах, заросшую паутиной. Холодно... Рейн поежился, взглянув на небо. Совсем не как на его родине. Солнце тускло просвечивало сквозь низкие серо-желтые облака, не даря ни тепла ни света. Кажется, вот-вот должен начаться дождь. Не страшно, уже ничего не страшно, он даже не боялся, что встретит на своем пути вражеские отряды. Что есть даруемое кибелисками бессмертие по сравнению с истинной смертью, развоплощением? Так, игрушки. Немного боли, а затем снова ты живешь и радуешься, общаешься с друзьями, любишь и сражаешься за свое. Сражаешься в бесконечной войне между тьмой и светом, которые на самом деле уже все обрели стойкий серый цвет, там давно смешались все ценности, понятия, чувства. Маг не считал себя светлым, он знал, что это не так, и что в душе сейчас лишь мрачная черная боль и безысходность. Вот и кладбище. Маленькое, неприметное по сравнению с величественным захоронением Вальтазара, расположившимся неподалеку. Полуразрушенные надгробные плиты, поросшие мхом и покрытые паутиной здешних обитателей фауны. Скоро они совсем скроются в земле, для времени нет ничего святого, время уничтожит и сровняет с поверхностью Атреи все, что когда-то жило, боролось и пыталось оставить память в веках и древних книгах, стоящих в библиотеках обеих столиц. А уж дела до обычных даэвов жестокому времени не было и вовсе. Сколько лет прошло? Тридцать? Сорок? Это половина обычной человеческой жизни, Вейлин, почти половина. Столько времени тебя уже нет с нами, столько ты обитаешь в, надеюсь, лучшем мире, где нет условностей, где нет деления на расы, на светлых и темных, на добро и зло. Где ты можешь просто радоваться тому, что живешь и тебя принимают таким, какой ты есть, тебя не разрывают на части обе стороны, а кровь твоя чиста и никто не интересуется тем, что в глазах твоих пылает совершенно чуждый белокрылым алый огонь азарта, силы и энергии. Жизненной энергии, что с рождения била в тебе ключом, выплескиваясь то в драки, то в извечную непоседливость и постоянный позитив. И твоя вечная улыбка, с клыками, к которым я привык, и когти, точнее легкие намеки на них, которыми ты частенько случайно, а может и специально, играючи, оцарапывал меня в детских забавах. Однажды я тебя чем-то разозлил и ты до крови разодрал мне предплечье когтем, схватив за него, так что заживало все это не одну неделю, а после остался белый, светлее моей кожи, шрам. Извинялся потом и сам перебинтовывал, и даже свои конфеты отдавал "раненому", смеясь при виде моего смущения... Но я считал все это твоим личным, уникальным, и ничего ужасного не видел в наших различиях. И отец тебя любил, оберегая от злых языков и защищая до последнего, до момента, когда по чьему-то жестокому донесению в дом ворвались стражи из Элизиума. Рейн сел около могилы, даже не ища нужный надгробный камень, он и так знал, где покоится его брат. Склонился, расчистил от пожухлой травы и листьев и положил маленький букет нарциссов, собранных по дороге. Выдохнул, медленно проведя рукой по земле, по асмодианской земле, хоть он и считал всю планету изначально общей. Это была и его частичка мира, но здесь все было против элийца — и климат, и более агрессивные монстры и ранящие шипы цветов, здесь он был навсегда врагом, которого следует без раздумий и жалости убивать сразу же при встрече. Даже не пытаясь найти общий язык и понять, что они оба с противником лишь жертвы этой войны. А затем все было как в кошмарном сне. Никто из нас не знал, что быть полукровкой это преступление, ни я ни отец, ни, тем более, ты. Всего пятнадцать лет было тебе, брат, еще даже не случилось перерождения, которого ты так ждал, гадая, какого цвета будут твои перья. И тогда, после заключения нас всех под стражу в тюрьме Элизиума, ты показал мне то, что хранил всю жизнь при себе, пряча даже от родных. Эфирный снимок своей матери, асмодианки. Даже там, в сумраке камеры, была видна красота этой женщины, а на лице ее не было того демонического выражения злобы, рассказами о которых элийцев мучают с детства, разжигая ненависть к живущим на другой стороне планеты. Меня отпустили просто так, вскорости даже пришло время моего перерождения в даэва, отца же, бывшего неплохого воина-гладиатора, лишили эфирных способностей и сослали в деревню Элтенена на извечные работы в огороде у маленького старого домика. А тебя передали асмодианскому Храму Правосудия, где и казнили вместе с матерью, даже не сказав, в каком месте похоронили. Лишь спустя несколько лет, после мучительных поисков я смог найти тебя. Теперь ты часть этой земли, хотя, признаться, я был бы за то, чтобы ты спал в земле Теобомоса. Хотя какая разница, небо едино для всей планеты. И кто знает, может ты так же обитаешь в потоке эфира, как и все даэвы, и смотришь на меня безмолвным призраком, удивляясь моей печальности и грустным мыслям. Играешь, сливаясь с эфирными переливами, то взлетая к солнцу, то блуждая среди снегов холодных деревень. Или стоишь сейчас, смотришь на меня теплыми янтарными глазами, на своего непутевого брата Рейнерта, и хочешь распутать вечносвалявшуюся копну непослушных волос. Кстати, меня так больше никто не звал, все Рейн, да Рейн... Волшебник вздрогнул. На мгновение ему показалось, что и правда, длинных волос коснулись родные руки. Но это была лишь иллюзия от задумчивости и воспоминаний. Он поднялся на ноги, поправил на запястье орб и отряхнул серебристую тунику от сухих листьев и травы. Взглянул в небо, приобретшее серо-рыжий оттенок закатного солнца. Ну что же, вот и вечер. А, может, и день еще, тут не поймешь, вечный полумрак для глаз, привыкших к ярким слепящим лучам. Да, непутевый у тебя, Вейлин, брат вырос, думал что вступит в войну, неся даэвам свои бредовые идеи всеобщего мира и доброты. Что сделает Атрею чуточку лучше, а близких — счастливее. Но все выходит совершенно не так. Только боль потерь, смерть и кошмары по ночам. А еще любовь. Любовь к тому, кто никогда не сможет быть со мной из-за предрассудков этого мира. Забавно, я следую по пути нашего отца. Весь в него, разве что характером слишком мягкий, да руки быстрее опускаются. Но опущенными руками многого не поймаешь, а уж счастья и подавно. И пусть не осталось уже определенных целей и тех идеалов, что были вначале пути, я должен идти. Идти хотя бы потому что впереди еще есть дорога. И есть с кем идти. Привычная застенчивая, но счастливая улыбка, неловкое движение в попытке убрать спадающие волосы с лица, затуманенный взгляд на могилу с таким ярким среди осенней травы букетиком нарциссов. И Рейн неторопливо пошел обратно, к разлому, ведущему в Теобомос, заставляя себя больше не оглядываться, лишь искренне молясь Кайсинелю и обещая себе, что снова вернется сюда, в эту мрачную темную местность, где обитает лишь нежить да духи неупокоенных.