Лед и пламя

Дорога извилистой змейкой спускалась с высокого холма, теряясь вдалеке, между деревьев и занесённых снегом валунов. Она вела к долгожданному пристанищу, где замёрзшие усталые путники так надеялись обрести тепло и защиту от мороза. Ночная мгла окончательно опустилась на Белуслан, и теперь злобное рычание голодных зверей слышалось за спиной всё чаще, а особо наглые волки и рюкроги норовили клыками ухватить мчащегося коня прямо за ноги. Но Салих не был бы отменным скакуном, если бы испугался такой мелочи, и хищники с визгом отлетали от удара копытом по морде. Сатэель невольно косился на орб, покоившийся в креплении, думая, не пустить ли магию в дело, чтобы отвадить монстров, принявших их за бесплатный ужин, но рисковать и выпускать поводья из рук как-то совершенно не хотелось, верховая езда не являлась ключевым навыком волшебника. — Вот же настырные... — хмуро заметил Рейн, поджимая ногу, за которую одна из зверюг, пялясь яркими светящимися жёлтыми глазами, пыталась цапнуть, — Поджарить их что ли? Мои силы частично восстановились и я вполне осилю пару вкусных шашлыков. — Как бы они нас не стащили и не поджарили, тут ещё и не такая нечисть водится, — Эль зевнул устало и нервно одновременно, ощутил во рту холод роя мигом залетевших в него снежинок и на мгновение прикрыл глаза, — Скорее бы уже приехать, куда угодно, где можно просто лечь и вытянуться, растопить камин, съесть завалящий ужин. Хотя не думаю, что в заброшенных домах найдётся и пара заплесневелых кано. Забавно, - он вдруг грустно усмехнулся, - сейчас я замерзаю в тех землях, где провёл всё своё детство, а затем довольно долго находился по службе. — Ваши асмодианские земли слишком недружелюбны к своим обитателям, — понимающе покачал головой Рейн, — Не то что залитые солнцем пляжи Элтенена, — элиец невольно вспомнил своё любимое место отдыха на родине, на берегу моря, неподалёку от уютного грота, но тут же отогнал так не вовремя пришедшие соблазнять разум образы. Вместо сожаления о покинутых краях он крепко вцепился в Сатэеля, обнимая его, раскрывая полы так щедро отданной ему шубы в попытке хоть немного поделиться теплом. — Доберёмся и согреемся... — продолжить мысль Элю не дал Рейн, коснувшись ледяными губами его губ и жадно целуя, стараясь не сбиться из-за тряски от галопа коня. Этот поцелуй не грел, он был таким же холодным как и их руки, но на душе стало намного легче. Сатэель даже не стал ворчать за закрытый ему обзор на и так еле видную под ночным светилом, вышедшим из-за туч, дорогу. Всё равно цель находилась совсем близко, а Салих продолжал держать быстрый темп, минуя величественно возвышающийся ледяной город Кинунгап. Дом оказался не запертым, дверь лишь притворили, чтобы внутри не занесло всё снегом. Скудная обстановка, минимум мебели: деревянный стол, грубо сложенный из серых камней камин, односпальная кровать и комод с висящей на одной петле отломанной дверцей. В любое другое время Эль презрительно фыркнул бы и пошёл искать ночлег пороскошнее. Но теперь гораздо важнее для беглецов укрыться от холода и зорких глаз патрулей, которые тщательно сверяются с эфирными снимками, высланными им Храмом, встречая хоть каплю похожего даэва. Ненадёжное убежище, оно не защитит, если их умудрятся выследить, но маг старательно не хотел думать о перспективах, ведь любые из них вели к нежелательному концу. Рейн, тем временем, уселся у камина и, потрогав дрова, убеждаясь, что они не отсырели, зажёг огонь. Пламя начало разгораться, охватывая тонкие асватовые поленья, а элиец всё поджигал и поджигал с краёв, пока все находящееся в глубине камина не стало объято яркой и жаркой стихией. Тогда он блаженно улыбнулся и протянул руки к огню, закрыв глаза. — Я уж думал, нам суждено умереть от холода и присоединиться к ледяным големам, — не прекращая улыбаться, произнёс Рейн, обернувшись к замершему на пороге Элю, — Сейчас этот дом станет уютный и подобный... — он запнулся, осознав, что напоминать об утраченном не стоит, — Слышишь, как трещит? Я всегда любил этот звук. — Наверное, нет даэва, который к нему равнодушен. Тем более, — Эль сел рядом, прислонившись к плечу любовника, и продолжил тихим голосом, — нет такого асмодианина. Тепло жизни и свет в этой кромешной тьме белусланской ночи. Настоящая же, поглощающая и опасная тьма осталась там, за этими деревянными рамами окна, ей не добраться сюда, — быстрый взгляд в сторону оконного проёма. Кожа под бронёй стала согреваться и мерзкое чувство зуда из-за регенерации отмороженных тканей отвлекало от мыслей, — Понимаешь, не добраться. Я не сдамся без боя. — Ты просто обязан был сказать эту фразу, — добродушно засмеялся Рейн, скидывая с себя шубу, — не будет никакого боя, поутру мы уйдём туда, где никто не найдёт. Треск поленьев, пляшущие тени на стенах, дёргавшиеся от лёгких сквозняков, запах дерева и мягкость меха шубы, служащей им ковром у камина, всё это навевало бурю воспоминаний о доме Эля. Усталость и озноб практически прошли, лишь рана легонько ныла, не желая от асмодианских зелий исчезать до конца. И постепенно элийцу стало казаться, что вот этот домик, эта ночь, если остановить время и не думать о будущем, это и есть счастье. Находиться в месте, где никто не потревожит, положиться на волю судьбы и бороться одновременно, вдвоём переживая все удары и происшествия подкинутые ею, довольствоваться малым... — Хочу, чтобы не было войны, — Рейн поднёс руки ещё ближе к огню, рискуя обжечься, — Чтобы вот так, раз — и прекратилась. Пусть останутся лишь прекрасные просторы Атреи и две расы даэвов, осознавшие, что война это не путь решения проблем, а воля, навязанная сверху. И будет раздор, внесённый в их души чужд им, и совладают они с ним, — элиец сделал паузу, задумавшись, — Тогда цвет перьев и кожи не будет иметь значения. — Цвет перьев, Рейн, — спокойно перебил его Эль, — значения иметь не будет там, где война оставит лишь выжженные просторы без единой живой души. Просто будет некому судить по цветам чего-либо. А пока мы живы, мы всё равно будем судить, как судишь ты о том, что война это не метод. Для таких как Алекс, например, — он усмехнулся, — вполне метод. Встать во главе, направляя таких же «судей» на противника. А противник тоже «судья». Нет абсолютного добра и нет абсолютного зла... И всякое зло наполовину добро, как и всякое добро имеет оборотную злую сторону. А, к чему это я, собственно? Сатэель извлёк из куба бутылку вина, открыл и поставил на пол. — Пей давай, согревает отлично. Захватить с собой заначку оказалось благим делом, без алкоголя тут как-то слишком не по себе. Мне вообще без алкоголя последнее время неуютно, эта терпкая виноградная жидкость возвращает к реальности. И не только она, — сорк сжал в руке капсулу и шприц, которые достал вслед за алкоголем. — Ты... — Рейн покачал головой, сделав большой глоток из бутылки, — Я думал, ты бросил уже эту дрянь. Эль покосился на него, зажав в пальцах горлышко ампулы, готовый отломать его. — А ты бы бросил в таких обстоятельствах? Раствор, дарящий такие сладкие минуты забытья между ночью, когда ты засыпаешь и думаешь, чего ещё с тебя завтра потребуют, и между днём, когда огонь не успевает рождаться в твоих руках. А ты стираешь с лица свою кровь, не обращаешь внимания на промокшую от неё насквозь броню, и дальше, как сумасшедший, не видя ничего вокруг, кроме цели... Цель, — он махнул рукой, показывая куда-то вдаль, за камин и за стену дома, — она впереди, горит так ярко и так маняще, и ты снова летишь на её свет и обжигаешься, но тебе нравится, нравится эта боль от ожога! И летишь-бьёшься об неё в тысячный раз, пока кто-то сильный и властный не берёт за крылья и не обрывает их, под лозунгом добра и спасения тебя от смертельного упорства. Сатэель выдохнул, закусив губу, на ум приходили совершенно не бои, не алый цвет снега, да и цель была не каким-либо военным достижением. Он вспоминал красные глаза, всегда холодно и пристально смотревшие на него. Даже в порывах страсти или в момент оргазма в них не виднелось никакой расслабленности и потери контроля над окружающей обстановкой. Холод и похоть, сталь и ярость, основные состояния глаз Алекса, в них с бессмысленной надеждой много раз заглядывал маг, думая разглядеть там что-то иное. — Я не знаю, — пожал плечами Рейн, потихоньку глотками смакуя вино, — неужели такой сильный эффект? — он отвлёкся от бутылки и прищурился, глядя на светло-коричневую жидкость в ампуле, — Всего лишь обычная аделла, не особо полезная даже в лекарственных целях. Для излечения души нет ничего лучше некрепкого алкоголя. Эль ухмыльнулся, с треском отламывая стеклянную верхушку и набирая концентрат в шприц. Волшебный наркотик, ему по силам обезболить всё сразу и показать мир в иных красках. Осталось лишь привычно закатать рукав и влить это волшебство в свою застывшую, казалось, от всех последних событий, кровь. Маг стащил с себя шарф, наматывая чуть повыше сгиба локтя, прижимая щекой и затягивая как можно крепче. И тут концы импровизированного жгута перехватили. — Погоди, тебе же неудобно так, — элиец взялся за ткань и туго замотал, завязав на быстрый узел. Сорк воспринял помощь как должное и аккуратно ввёл иглу в резко выделившуюся на бледной коже вену. Рейн отвернулся и уставился на огонь, откинув спутанные волосы за спину, чтобы не мешали. Мысль, витавшая в голове, не давала покоя, хотелось думать её и думать, и даже проговаривать вслух. Но разве мог он, всегда такой порядочный, справедливый и недоступный для понимания всех, кто окружал его там, в Элиосе, сейчас признаться себе в том, что такой декаданс пришёлся по вкусу, а бутылка вина на дощатом полу и жёсткость этих самых досок милее, чем мягкая кровать в спальне покинутого навсегда дома. Дома, в который он мечтал привести Эля, забрав из морозной Асмодеи. Так хотелось подарить лето, но жизнь повернулась иначе. — Дай, — он, не отводя взгляда от огня, протянул ладонь Сатэелю, и тот без слов всё понял, грустно хмыкнув, достал из куба вторую ампулу, небрежно сломал стекло и, проигнорировав жест, придвинулся к Рейну, отставляя мешающую их сближению ополовиненную бутылку вина. — Зачем же? — полушёпотом спросил Эль, заглядывая в серые глаза и чуть ли не соприкасаясь носами с элийцем, — Зачем тебе в мой разрушенный мир? Туда нельзя просто войти, туда можно только упасть. И выхода обратно не будет. — Мы столько вместе, через столько прошли, почти сломали установленные правила, — Рейнерт старался смотреть на пламя, мимо зелени глаз пристально уставившегося на него асмодианина, — нарушили то, что нельзя нарушать, ни по закону, ни по морали. Я не знаю твоих чувств, я теперь даже не знаю своих, только вот Айоном и покровителями нам предписано и воля дана вместе быть, — он помолчал и, вдруг, преодолев это крохотное расстояние между их губами, коротко поцеловал, — Просто я хочу падать вместе с тобой. И ты мне поможешь. Игла оказалась холодной, укол болезненным как укус мюты, но после всего этого, почти сразу, по телу начали проходить волны расслабления, а уголки губ тронула улыбка. Эль окончательно уничтожил оставшееся расстояние, уткнулся носом в шею Рейна и игриво прикусил кожу, вдыхая её знакомый аромат, под аделлой казавшийся во много раз приятнее и возбуждающе. Использованный шприц был откинут в сторону вместе с пустыми стекляшками, пальцы Сатэеля нашли себе более приятное развлечение, он зарылся ими в густые чёрные волосы элийца, трогал и ощущал, как будто в первый и последний раз, их шелковистую мягкость и тяжесть. Пряди струились между когтями, постепенно распутываясь от аккуратных действий, и тогда маг возвращал их за спину хозяина, любуясь абсолютной прямотой и гладкостью. А тела всё плотнее прижимались друг к другу и вот уже Эль выгнулся от проникшей под тунику руки Рейна, чья ладонь сильным и нежным движением прошлась вдоль позвоночника прямо до ремня набедренников, то ли гладя, то ли заявляя права на собственность. — Нет... — фыркнул он, качнув головой, — Это я... Я должен показать, как нужно падать, — но Рейн, кажется, совершенно не собирался ждать инициативы, и во всю шарился по застёжкам асмодианской брони, расцепляя их и стягивая мешающую вещь с бледных худых плеч. — Ты не замёрзнешь, — элиец коснулся губами шеи Эля, в месте, где пульсировала артерия, затем переместился дальше, за ухо, и от прикосновения к одной из самых эрогенных зон сорк не смог да и не захотел сдерживать стон, — Здесь лето... По нашим венам течёт лето, чувствуешь? Это твой мир, я ощущаю его всем телом, смешение элтененских оазисов и высоких полевых трав, приправленное ароматом, — он жадно вдохнул запах пота и феромонов любовника, — диких цветов и поспевшего урожая. Рейн обнаружил, что всё ещё сжимает в руках снятую тунику и швырнул её в сторону, к тому, в чём заключался их маленький мир, к ампулам, хранившим в себе счастье и вольные ветра, а потом переключился на себя, нервно возясь с ремнём и ширинкой. Эль же нашёл в себе сил встать на дрожащие ноги и, покачнувшись, стащить штанина за штаниной набедренники, проигнорировав сапоги, расшнуровывать которые терпения не хватило. — Наш! — маг свалился на колени перед Рейнертом, — Наш мир, мой светлый генерал, мир без правосудия и без тупых законов, — он возбуждённо посмотрел в серые глаза, видя в них такой приятный огонёк безумства, — Ты можешь стать властителем в нём, полноправным и деспотичным, — Сатэель коснулся обнажённого паха сидящего, не отрываясь от глаз, нащупал и сжал член. Страсть, именно её он так хотел видеть в глазах Рейна. Страсть, похоть и желание обладать, для чего сделал ещё несколько манящих и дразнящих движений. — Навсегда наступившее моё лето... — элиец облизнул пальцы и ввёл между удобно раздвинутых в позе на коленях ягодиц Эля, заставляя того рефлекторно на них надвинуться, схватившись за плечи любовника, — Бесконечное и жаркое как ты, — он схватил сорка за бёдра, заставляя опуститься ниже, не собираясь больше ждать. — Не бывает... — Эль зажмурился, вцепился когтями в Рейна, предвкушая моменты боли, и начал медленно насаживаться, — Бесконечного... — Боль пронзила разум, но тело чувствовало приятную заполненность и хотело большего и быстрее, — Падения! — последнее слово он уже простонал, сжав зубы, и полностью сел, замерев от нахлынувшего коктейля ощущений. Теперь они стали одним целым, и не замечали ни дощатого пола под голыми ногами, ни резких потрескиваний прогоравших дров в камине, ни того, что этот дом им чужой. Ведь у них был такой доступный обоим иной мир, пустивший в свои заповедные тайники, где никто не мог отдавать приказов и правила всем лишь одна военачальница — эйфория. Мир плыл в крови, разливался по венам и сосудам тела, достигая каждой клеточки и каждого нерва, сверкал радугой и освежающим летним дождём. И каждый миг в нём ценился как последний в жизни шанс прочувствовать друг друга.