Лед и пламя

Эль проснулся от навязчиво просачивающихся сквозь не задёрнутые шторы рыжеватых лучей света. Он потянулся, свернулся уютным калачиком и решил, что совершенно не хочет сейчас вставать. Но сознание уже безвозвратно покинуло обитель снов и начало возвращать хозяина в жестокую холодную реальность, пронося перед внутренним взором картины ночных похождений. Сильные руки Рейна, смуглая кожа, тихий голос, безумие в его глазах, сумасшествия аделлы им хватило на всю ночь. Наверное, это был их самый страстный секс, самый животный, все рамки окончательно стёрлись, бояться и цепляться за разум смысла больше не оставалось. Сатэель до изнеможения и стекающих по груди капелек пота насаживался на член своего великого генерала и, по совместительству, врага, который в этом доме, на этой шубе заместо ковра, в неровном свете камина приобрёл единственное звание — «любимый». Сорк судорожно сжимал плечи элийца, выгибаясь от нестерпимой заполненности себя им, скользил когтями по спине, оставляя глубокие царапины в моменты, когда очередная волна удовольствия проходила по всем мышцам, вот-вот обещая расслабление, но в очередной раз обманывая. Это были даже не царапины, а порезы, кровь от них оставалась на руках еле заметными бурыми пятнышками. Где-то там, под лопатками Рейна, где к утру уже затянулись эти следы их близости, рождаются из эфира белоснежные ослепительные крылья, такие неправильные и непривычные. Каждый раз, видя их, волшебник замирал, любуясь чистотой белизны перьев, придающей невинность их обладателя. Рейн был для него именно невинным, светлым, чья непоколебимая святость безусловно должна помочь им одолеть трудные препятствия. И даже это падение в пьянящий экстаз аделлы нисколько не запятнало его, наоборот, помогло показать сокрытое в душе и явить Элю настоящего Рейнерта. Сатэель растянулся на полу, потягиваясь и обмякая, борясь с не желавшей отпускать тело расслабленностью. Мысли не давали покоя, ими полнилась вся голова, складывалось ощущение, что ещё немного — и она лопнет, не выдержав напора размышлений. Сорк с минуту попялился на деревянный потолок над ним, переводя взгляд с доски на доску, а потом перевернулся на бок, оглядываясь вокруг. Одежды на маге не было, а шуба, укрывавшая его, сползла, и холод давал знать о себе мурашками озноба по коже. Пришлось встать на нетвёрдо державшие ноги и склониться над кучей брони в стороне, разбирая кое-как снятое вчера. Туники элийца, кстати, в куче не наблюдалось. Теперь Эль окончательно вынырнул из своих воспоминаний и образов и осознал, что даэва нет не только рядом, но и в доме. — Ре-е-ейн! — полный нарастающей паники крик. В ответ глухая тишина. Он же просто вышел добыть чего-нибудь съедобного, а, значит, скоро вернётся, не нужно придавать всему такой ужасный смысл. Придёт, и их ждёт вкусный горячий сытный завтрак, который заполнит неприятную пустоту в желудке, явно ощущавшуюся после пробуждения и оповещавшую о себе мерзким урчанием. Эль старательно успокаивался, одеваясь, в то же время какой-то частичкой души не верил тому, что в эту ночь был вместе с его любимым элийцем, а не с галлюцинацией, возникшей от аделлы. Может быть, даже он сам, спьяну, забрёл в этот дом, а теперь нужно срочно приходить в себя и готовиться держать ответ перед Алексом за такое серьёзное опоздание на службу в легион. Только вот все эти застёжки, аккуратно тонкими пальцами сейчас застёгиваемые на набедренниках и тунике, шнуровка на сапогах, небрежно выдернутая для быстрого снимания, к ним приложил руку явно не хозяин брони. Остаётся просто верить в своего светлого-чистого, в это странное «наконец-то вместе», как верят послушники храмов в то, что Айон не покинул планету и детей своих. Над столом на стене висело зеркало, и Сатэель рискнул подойти и заглянуть в него. Аристократичная бледная кожа приобрела землистый оттенок, под глазами запали фиолетовые тени, а из самих глаз пропал огонь жизни, всегда теплившийся в них. Дорогая шлюха Алекса пытается жить сама, смешное и грустное зрелище, особенно когда псы правосудия уже идут по следам. Дорогой шлюхе не место в сырых темницах, только если она не решит скинуть блестящую красивую оболочку. Ведь под внешней беззаботностью и утончённостью таилась сама суть и сила, много силы, она влекла её обладателя вперёд, приказывая не сдаваться, до последнего сражаясь за жизнь и за свободу мнения. Эль взмахом головы откинул волосы с лица и отвернулся, отходя от зеркала. В бутылке осталось немного вчерашнего вина, маг обрадованно схватил её и жадно допил выдохшуюся бордовую жидкость. В животе опять требовательно заурчало, алкоголь не мог утолить голода, а элиец так и не думал возвращаться. Эль швырнул в сторону пустую тару и, пошатнувшись от неловко сделанного шага, подошёл к окну, где опёрся на щербатый необработанный подоконник, на вид абсолютно не прочный и криво приделанный. Стекло было затянуто морозным узором и сквозь этот узор просвечивал свет башни рыжими и жёлтыми пятнами, такой родной и вечерний, что даже не верилось в произошедшее за последние дни. Продолжая не верить, маг прижал к этой наледи ладонь и почувствовал обжигающий холод. Реальность никуда не исчезала, узор таял, оставаясь на руке водой. А за спиной, окончательно подтверждая объективность восприятия Сатэеля, хлопнула, закрываясь, дверь, и с улицы в дом ворвался свежий морозный воздух. — Ты уже проснулся? — Маг не оборачивался и смотрел на отпечаток ладони, наслаждаясь голосом вернувшегося любимого даэва, — Эль, я поесть притащил. Здесь не то, что бы до отвала, но хватит... — Наверное, поймал местную небольшую живность и освежевал во дворе, — ...Эль? Сатэель резко повернулся, молча, глядя на Рейна, застыл и, спустя мгновение, бросился к нему, обнимая. Даже не обнимая, а судорожно обхватывая руками, цепляясь, чуть ли не впиваясь когтями, кажется — ещё немного усилий, и это кончится сломанными элийскими рёбрами. Но разве имеют значение такие мелочи при столь сильных эмоциях, охвативших сорка? Налёт нереальности слетел с разума, и теперь стало совершенно ясно и понятно: оно произошло на самом деле. Побег, ночь в безумном, но сладком мире на двоих, и это утро, клонившееся уже часам к пяти дня, всё по-настоящему оказалось живым. Серая пелена до конца уничтожилась, снова наполняя жизнь теми самыми красками существования, которые два даэва познали лишь перейдя все дозволенные грани. Рейнерт кое-как отлепил от себя асмодианина и подошёл к столу, оглядывая скудную обстановку. Привыкший к комфорту, он искал нужные для завтрака вещи, посуду, нож, хотя бы ржавую тупую вилку, но ничего здесь не было. Тогда волшебник нехотя уселся у камина, взял железную палку с заострённым крюком на конце, стоявшую сбоку у камина, поворошил дрова, расчищая ещё пригодные для горения, и начал неторопливо поджигать. — К вечеру нам нужно уходить, — огонь разгорался неохотно, но Рейн уже насадил добычу на крюк и, извернувшись, пихнул её сверху решётки, как можно ближе к пламени, запекаться, — Я нашёл для нас один... Так сказать, выход. И, боюсь, я сделал это очень вовремя. Если бы не эта случайность... Сатэель подсел рядом и вопросительно посмотрел на любимого. На смуглом лице не было и капли ночной беззаботности и сумасшествия, лишь хмуро сдвинутые к переносице брови и взгляд, устремлённый на истекающее каплями крови мясо. — М? — он обнял элийца за плечи и прижался сам, — Наверное, глупо было надеяться на то, что мы сможем удрать от опытных, матёрых безмолвных исполнителей. Так ведь? Ты же об этом сейчас хочешь сказать? — Просто я слишком драматизирую, — выдохнул Рейн с недовольством по отношению к себе, — Успокойся, они ещё не стоят за дверью и даже не знают конкретных наших координат. Давай лучше пока сосредоточимся на чём-нибудь более приятном, например, на вот этой тушке, — он с наслаждением втянул носом разливавшийся в воздухе аромат печёного мяса, — По-моему, если у тебя осталось вино и аделла, у нас состоится прекрасный завтрак, такой, какой и должен быть в первый день новой свободной жизни, — элиец покосился на Эля, взгляд уже не был озабоченным проблемами, в нём зарождался тот самый восторг, что пленил сорка ночью, — И тепло стало, смотри, тут же такой дубак был, и как ты только не замёрз насмерть без брони. — Меня грела любовь, — с лёгкой иронией ответил сорк, — А что насчёт новой жизни... Ты тоже чуешь этот переломный момент? Как далеко мы зашли? Хотя, мне кажется, само общество не хочет нас растерзать так, как, наверняка, жаждет этого Алекс. Вот я просто уверен, — Эль протянул руку к вытащенной из огня добыче и когтем подцепил и оторвал горячий сочный кусок. — Алекс и есть общество... — Рейн дёрнул головой, не утерпев сунуть мясо в рот, и теперь кончик языка побаливал от ожога, — Только мотивы у всех разные, а общество, оно из таких вот и состоит, готовых разорвать за инакомыслие. Смотри, они сутки напролёт, года целые, столетия воюют друг с другом, и даже забыли, что изначально были одинаковыми. Что чувства у всех так одинаковыми и остались, шкура лишь изменились, — элиец взглянул на отливающие металлом когти Сатэеля, — Та же злость, ненависть, обращённая на врага, и враг у каждого свой. Любовь — к собратьям по расе, и никак иначе. Вся верхушка старательно следит, не допуская, чтобы кто-то нашёл способы, узнал о возможности найти общий язык, взаимопонимание, ведь это путь к осознанию общности чувств. И, скорее всего, к запрещённому, к стиранию абсолютно всех барьеров между расами. В этой войне ты и я должны одно: чётко слушать приказы, кого убивать, а кого — уважать. — Мы даже не вправе отправить к кибелиску представителя своей расы, если тот будет вести себя как самый жалкий и аморальный балаур, — вздохнул Эль, открывая бутылку вина и запивая слегка пригорелый вкус горячего мяса, — Сразу «нападение на своего, ко-ко-ко, извольте пройти с нами в храм» — он рассмеялся, вспоминая совсем не смешные моменты биографии. — Пробовал? Заслуженно или просто с психу? — Рейн на пару больших глотков забрал вино и затем снова вернул асмодианину. — Выебывались много, — фыркнул Эль, — В каждой расе есть такое дерьмо, что враги по сравнению с ними просто святые посланники Айона. Я определённо за легализацию нападений на своих по определённым и обоснованным поводам. Элиец подтверждающе кивнул и набил рот оставшейся половиной мяса, протянув Элю всю его порцию. Впереди брезжила надежда, яркая и тёплая, как летний рассвет, испаряющий росу с травы после сырой тёмной ночи, согревающий усталых путников и обещающий новый день. Если дела пойдут как нужно, уже совсем скоро они будут на территории, где смогут укрыться от идущих по следу служителей правосудия. — Как ты относишься к зонам без кибелисков? — прервал он затянувшееся молчание, посвящённое поглощению завтрака, — Забредал когда-нибудь? — Я не сумасшедший по таким местам гулять, — сорк пошарил в кубе, нащупал пальцами ампулу, задумчиво глянул на замёрзшее стекло окна, окрашенное в жёлто-рыжие тона, и положил наркотик на место. Хочется, конечно, повторить ощущения, но сейчас это лишь помешает их дороге, — Слышать о них слышал, говорят, эфир там гораздо слабее, и душу закрепить нельзя даже на нике. И, в принципе, становишься обычным смертным человеком. Бр-р... — Сатэель извлёк аделловые сигареты и протянул одну Рейну, — На, продолжаем падать и грешить, — он рассмеялся и закурил. — Тот, кто там умирает, умирает насовсем... — задумчиво, вроде и не Элю совсем, сказал Рейн, тоже не побрезговав аделлой и прикурив от сотворённого на руке магического огонька, — От ран, не являющихся тяжёлыми в бою на обычных просторах Атреи, там ждёт развоплощение. Но иного пути просто нет, я знал, что ты согласишься, и потому пошёл на такой крайний шаг ради спасения. — Ты о чём? — Сатэель пытался уловить мысль и не мог, пространные рассуждения элийца его напрягали. — Один из знакомых юнов проведёт нас через секретный портал, с утра он связался со мной, обещал, что к вечеру будет ждать нас в условленном месте. Место это находится там, — Рейн махнул рукой в сторону, которая была совершенно не знакомой и не изведанной для Эля, — На пути, собственно, нас и ожидает зона. Потому перейти через неё нужно не мешкая, как можно скорее, думаю, сам всё понимаешь. — Понимаю... Я замёрз. Эль протянул руки к огню, подставляя под его жар тонкие бледные руки с просвечивающими венами и сосудами, с пальцами, заканчивающимися крепкими острыми когтями. Приятное тепло согревало кожу, прогоняло застывший будто в самих костях холод. Стоило на мгновение прикрыть глаза, и маг очутился не в промёрзшем насквозь Белуслане, а в уютном зимнем Ферноне и в его собственном доме. Да, именно так, зима, предновогодняя суета, переливающиеся огнями ёлки во дворах даэвов, в комоде на верхней полке покоятся перевязанные лентами коробки с подарками для знакомых... Все замирают в канун праздника в предвкушении безудержной ночи, такой светлой и радостной, что даже военачальники на время забывают о планах уничтожения противника. И каждый асмодианин становится хорошим другом, каждый готов угостить вином или позвать строить снежную крепость, так забавно похожую на крепости в Бездне. Такую ночь нужно начинать с самым дорогим тебе даэвом, и, под взрывы ярких фейерверков, загадывать желание никогда не расставаться, а если расставание и настигнет — снова встретиться, пусть даже на этот момент от них не останется ничего, кроме эфирной лёгкой пыльцы, кружащей вихрями в небе. Маг представил, что он — эфир, и содрогнулся, отдёрнув руки от огня и обхватив себя ими. Себя, ещё вполне живого и осязаемого, заключённого во вполне удобную и способную бороться плотскую оболочку. Предательская слеза, просочившаяся между зажмуренных век и скатившаяся в уголок рта, оказалась слишком горячей на холодной коже, чтобы её можно было проигнорировать, и Эль открыл глаза, тряхнул головой, опуская лицо, намеренно усердно копаясь в кубе и доставая помятую пачку сигарет. Глоток вина и горькая аделла привели в чувство и вернули в существующую реальность. — Я так был рад твоему приходу тогда... — сорк говорил каким-то бесцветным голосом, словно устав выражать эмоции, — Мы же встретим и следующий Новый год вместе, правда? — он встал, взял бутылку и отошёл к окну, где встал, опираясь о хлипкий подоконник, — Нет, не надо мне про то, что сейчас наша жизнь на волоске! Я знаю, за все мои дела мне путь только в самые глубокие тюремные подземелья, а затем в эфир... Рейн молчал, не находя подходящих слов, курил взятую у Эля сигарету и смотрел на согнувшуся у окна фигурку сорка. Он видел, как прорываются эмоции, застоявшиеся болотом в уставшей душе, и не мешал, собирая воедины остатки надежды на лучшее, концентрируя мысли на юне, так благодушно решившем им помочь с риском для себя. Видимо и правда, друг познаётся в беде. — Уже почти пять часов. Нам нужно идти, — Рейнерт наконец осмелился заговорить, глядя на эфирные часы, — Собирайся. И это... дай ещё пару сигарет, не тыркать же тебя каждый раз из-за них. Сатеэль всё так же смотрел на узоры на стекле и потягивал вино, мыслями опять витая не в этом мире. Сквозь пелену затуманенного сознания прорвалась фраза элийца, и сорк, устало выдохнув, достал из куба перчатки, натянул их и застегнул воротник брони. Тут нет нужды в масштабных приготовлениях, сложно только морально принять то, что придётся уйти от тёплого камина и крыши над головой. Но ведь не надолго же? Скоро их согреет ласковое солнце Сарфана, звук ветра заменит шум вьюги, а вместо снега под ногами будет песок и камни. Или, возможно, их ждут оазисы и быстрые шумные ручьи, куда приятно окунуться после жаркого дня. — Шуба для тебя, — кратко напомнил Эль, подходя к элийцу и накидывая меха ему на плечи, — я более морозоустойчивый. Держи, — пара сигарет для Рейна, остаётся в пачке всего три, должно хватить на ближайшее время. Сорк сделал шаг к двери и обернулся, оглядывая приютившее их жилище. Теперь настало время его покинуть, и пусть хранит Айон тех, кто купит этот дом и сядет вот так же вечерком у камина, но уже не на деревянном полу, а в мягком кресле с книжкой в руках. А может, здесь будет жить семья с детьми, и они замрут, освещённые трепещущим от сквозняка пламенем, очарованные, слушая сказки, рассказываемые отцом. Сказки о большой бескрайней Бездне, о белокрылых, конечно же, беспощадных и злых-презлых даэвах, о великих командующих альянсами, о честных справедливых безмолвных исполнителях... Расскажет ли кто-то о нём, об Эле? Скорее всего, канет в неизвестность. Сатэель прислонился к косяку, прижавшись лбом к щербатой деревяшке и сжал зубы, не давая комку в горле власти над собой. Внезапно так захотелось обратно, в шумный суетливый Пандемониум, сидеть в штабе легиона, потягивая позаимствованный у Алекса коньяк, и лениво рассматривать проходящих по площади гуляк. Захотелось решать вопросы с новичками, дипломатические переговоры вести, принимать взносы, и прочей рутиной заниматься, лишь оказаться за той каменной стеной, что представлял из себя для него гладиатор. Но нет, теперь Сатэель просто обязан быть сильным, найти в себе волю вытерпеть до конца, пока жизнь не станет вновь безмятежной, ведь он и дал начало этой буре, свои ошибки каждый должен сам исправлять, и никто иной... — Эль? — Рейн открыл дверь, окуная их обоих в хлынувший в проём морозный воздух, и застыл на пороге, вопросительно глядя на мага, — Ты решил остаться здесь жить? Храмовские по следам, помнишь? — Да, иду... — сорк оторвался от косяка и, судорожно обхватив себя руками, вышел во двор, — Только Салих ещё не восстановился после вчерашнего и у него прокушена нога, думаю, через час совершенно выздоровеет. Или через полтора... — он взглянул на белёсое небо, с неизменной воронкой эфира, видной из любой точки Белуслана. Вечер уже, такой уютный в тёплых красках вечер, свет башни заливает своими лучами искристый недавно выпавший снег, хочется упасть в эту белоснежную мягкость, а потом, как дети, играть в снежки и лепить корявого забавного снеговика с рабано вместо носа. Эль склонился над сугробом, запуская в него руки. — Ничего, там из сложного только перейти поле в зоне без кибелиска, дальше уже наша цель, — Рейн поёжился, застегнул верхнюю пуговицу шубы и, тут же, не успев увернуться, получил в грудь снежком от весело рассмеявшегося Сатэеля. **** Большая, будто бы бескрайняя, белая равнина, с редкими, торчащими из снега сухими стебельками сухой травы. Эль шёл за Рейном, ступая по примятым следам, подбирая руками полы неудобной для таких походов туники, и с надеждой вглядывался вдаль. Лучи рыжим разливались по небу, закат был невероятно красив, даже сейчас, в такой ситуации в сорке жил полудохлый романтик, ценящий краски своей родной Атреи. Да и просто хотелось отвлечься от плохих мыслей, не думать о вероятных исходах и о том, что вдруг может случиться. Два даэва на время стали практически обычными людьми, слишком хрупкими и уязвимыми, несмотря на боевые магические умения. Кибелиски остались далеко и больше не могли их спасти. Сорк обернулся, чуть притормозив и оглянувшись на пройденный путь и на цепочку следов посреди нетронутого снежного покрова. Чувство незащищённости ознобом пробежало вдоль гривы, и Эль поёжился и поправил орб на запястье. — Не тормози, — устало заметил Рейн, тоже оглянувшись, — тут совершенно недолго брести, думай о жарком и светлом Сарфане и о зелени его прекрасных оазисов. Скоро мы будем в безопасности и увидим эти земли с иной стороны. — Со стороны беглых преступников, — Эль уныло накинул на себя вечно забываемый защитный барьер, — но, в принципе, да, гораздо приятнее быть беглыми, чем стоящими на эшафоте, — добавил он ещё мрачнее. — Ох... — Рейнерт, не останавливаясь, махнул рукой, — Придём, выебу так, что забудешь все эти дурацкие мысли. Сатэель удивлённо приподнял одну бровь, уставившись в спину элийца, подобные «угрозы» от него звучали реже, чем шёл дождь в пустыне Элтенена, а потому были вкусными и возбуждающими. Сорк уже представил, как его в экстазе вжимают в кровать, доставляя нестерпимое удовольствие... Всё произошло совершенно внезапно. Мир вдруг перевернулся, и Эль, падая, вынырнул из грёз, коснувшись лицом не воображаемых шёлковых простыней, а обжигающе холодного снега. Что-то тяжёлое навалилось сверху, не давая пошевелиться и даже поднять голову, взглянуть вокруг. Они же были совершенно одни, неужели хищные твари, в избытке населявшие Белуслан, и здесь, в чистом поле, собрались пообедать случайными путниками? Но абсолютно человеческий стальной голос прорезал тишину, ставя точку в вопросе о том, что случилось и кто удерживал мага. Где Рейн?! Он рядом?!. Внезапно ощущение одиночества посреди белой холодной пустыни захватило Сатэеля, и он сжал зубы, концентрируясь на том, как промерзает кожа лица, прямо до кости, мышцы сковываются холодом. Скоро он превратится в огринта, если продолжит так лежать. — Вы арестованы. Пройдите в портал храма Правосудия. И лучше добровольно, — к стали добавилось какое-то чувство ехидства, мерзкого победного превосходства, голос принадлежал кому-то стоящему сбоку, а значит, их было несколько, — При сопротивлении развоплощение на месте, — только сейчас Эль ощутил прикосновение к замёрзшему горлу ещё более холодного лезвия кинжала. Одно движение и хрупкая человеческая оболочка сломается, растворится, испарится, просто перестанет существовать. Он замер, напрягся, как натянутая пружина, концентрируя в себе магическую силу, собирая её для того, что так не рекомендовали делать, для побега. Времени обдумывать не оставалось, путь теперь или в сырые темницы Пандемониума или вперёд, к спасительному тоннелю. Рывок, искажение пространства, но не назад, как сорк привык отступать в битвах, а, наоборот, в направлении желанной цели. Рейн мгновенно оценил обстановку и накинул на исполнителей, которых оказалось пятеро, заклинание обморожения. Тот же, что удерживал Сатэеля, видимо, имел большее сопротивление к магии и кинулся на упущенного волшебника, молнией прыгая за спину и нанося удар. Зазвенел защитный барьер, не давая причинить повреждения, Элю же — лишняя секунда, чтобы обернуться и поразить разъярённого безмолвного электрическим разрядом, вводя в лёгкий шок. Короткий взгляд в сторону Рейна, вокруг элийца уже вились огненные змеи, с секунды на секунду готовые сорваться и объять жертву ярким пламенем. Пламя и... Эль не мешкал, не выбирал, шепча слова самого сильного заклинания, особенно эффективного в родной стихии. Глыбы льда обрушились чуть позже змей элийца, погребая под собой убийцу, так и не сумевшего привести в исполнение данный ему главным судьёй приказ развоплощать непокорных преступников. Рейн обернулся к оставшимся противникам и еле успел навести дурман сна на скованных подтаивающим обморожением исполнителей. — У нас нет времени, — он схватил за руку Сатэеля, увлекая за собой, — если ты не будешь бежать, — Бежать? Разве это бег? Точно в кошмарном сне, они медленно-медленно бредут, увязая в зыбучих песках, — как если бы за тобой гнался Натараз... Мы погибли, — Рейн с трудом выдыхал слова, давясь холодом. Если бы... Да разве страшен теперь Натараз, до конца преследующий своих жертв и никого не оставлявший в живых, разве страшен сам Бритра и его войска, не сдающие позиций в Каталаме и одним махом выносящие альянсы даэвов? Эль ощущал себя тогдашнего сплавленным из мифрила и дрениума, неуязвимого и бессмертного. Сейчас — тончайший фарфор, стекло, разбей — и оно зазвенит, разлетится на осколки, расплескав содержимое, в момент испарящееся эфиром. Желание жить превысило все возможные пределы, морозный воздух поселился в груди, не успевая нагреваться от частого дыхания, а взгляд сорка устремлялся на горизонт, красно-оранжевый. Да где же кончается эта балаурами проклятая зона? Где несчастный портал?! Бескрайняя снежная пустыня нагло издевалась над бегущими, как на ладони, на своих просторах показывая их преследователям, озверевшими каллифами мчавшимся по пятам. Боль пронзила всё тело, словно лёгкие порвались от невыносимого напряжения и бега, предавая своего хозяина. И Сатэель даже хотел разозлиться на своё тело, ломающееся в такие моменты, если бы не звук выстрела, оглушивший и заставивший осознать — цепные псы храма рядом. Снайпер? У них там снайпер? Нелепая стереотипная мысль о наборе в безмолвных, в основном, следопытов зачем-то всплыла в памяти именно сейчас. Больно, и из-за ранения становится сложнее переставлять ноги в глубоком снегу, не поддаваясь слабости и не думая о ежесекундно вытекающей из раны крови. Она сама по себе не остановится, надеяться на даэвовскую эфирную регенерацию здесь бесполезно, а зелье — потом, когда добегут, нельзя терять драгоценных секунд. Второй выстрел попал в правое плечо, Эль застонал и схватился за него, понимая, что ещё одно попадание, и он превратится в неспособный ни на что комок боли. Рейн упорно бежал вперёд, лишь с безумным взглядом обернулся на раненого сорка, схватил за здоровую руку и потащил за собой как пленённого безвольного раба, не обращая внимания на кровавые пятна на снегу. И Сатэель тащился, покорно, игнорируя зелень в глазах и головокружение, он превратился в бездушный организм без разума и мыслей с единственной на данный момент задачей и с умноженным многократно инстинктом самосохранения. Свет Башни грозил скоро скрыться за горизонтом, на оранжевый снег залегли голубоватые тени, и вместе со светом исчезали и силы Эля. Белая пелена сменила зелёную, к горлу подступила тошнота и он, сам себя уже не слыша, что-то прокричал Рейну. Наверное от бессилия, от непонимания, разум помутился, боль стала сосредоточением вселенной. Третьего выстрела сорк уже ждал, метнулся за спину элийца, невольно стараясь, чтобы попали не в любимого, и — вот он, мягкий снег, снова рядом, принял в свои перины уставшего преступника. Эль опёрся руками о землю, схватился за сухие толстые стебли растений и попытался подняться, не замечая отказывающейся служить перебитой ноги. Рейн сделал запрещённое и невозможное, он остановился и склонился над магом, с ужасом в серых глазах переводя взгляд то на приближающихся безмолвных, то на залитого кровью асмодианина. — Мы погибли... — элиец осёкся и начал было помогать Сатэелю подняться, но тут же бросил это занятие и обернулся лицом к закату, поднимая руки. — Если нет больше сил человеческих и даэвовских, способных спасти нас, то спаси же ты, призванный защищать и хранить народ свой от бед и горести! — хриплый голос Рейна донёсся до ещё остававшегося в сознании Эля. Ползти — всё, что оставалось этому телу, захваченному болью и бессилием, хвататься за стебельки травы, комкать снег, падать ничком, а затем вновь поднимать голову, тяжело дыша, еле различать, где небо, а где бескрайнее поле, и ползти вперёд и вперёд. Каждое движение могло бы вырывать стон отчаяния, но душу сковала усталость и безысходность. Кричи, стони, умоляй, равнодушные исполнители преодолеют последние пару шагов и выполнят приказ. Если бы Эль знал тогда, играя в непокорённого и сильного, как сейчас яростно захочется жить, то не совершил бы глупостей и не пошёл бы на поводу у чувств вопреки логике и законам. Продолжал бы играть дальше, будучи защищённый Алексом, не желая большего, не выходя за рамки, довольствуясь тем, что украдкой выхватывает для себя между встречами с этим властным гладиатором. Теперь поздно, слишком поздно, осознание прошлого не поможет. — Я не хочу умирать, — прошептал Сатэель скорее самому себе, чем стоявшему рядом Рейну, но элиец услышал, взглянул в небеса, заново воззвав к Кайсинелю, моля его придти и спасти. Тишина была ему ответом, воспоминания о покровителе, явившемся в темницу, стирались и казались почти иллюзией. Сам выдумал и решил, что боги одобряют. Нет им дела до даэвов, у них свои игры, странные и непонятные игры в войны, в захваты территорий... Да кому оно надо?! Рейнерт невольно опустил дрожащие руки, сдался, бессильно упал на снег рядом с Элем, садясь и кладя его голову себе на колени. Сорк сквозь боль улыбнулся, глядя в родные серые глаза, радуясь хотя бы такой последней близости, попытался здоровой рукой коснуться чёрных волос, но тело не слушалось. Элиец молча провёл рукой по алой гриве, стряхивая с неё снег, по длинным спутанным прядям, и безразлично взглянул на неторопливо подходящих исполнителей. Всё должно было быть не так, но кого теперь это волнует... Оружие храмовых оказалось убранным, маски беспристрастно одинаково пялились чёрными прорезями глаз. Рейн не думал о таком варианте завершения жизни ни в детстве, ни когда поступал в легион Тишины, ни став великим генералом. Вообще, мыслей об окончании замечательной штуки по имени «жизнь» не возникало, мир был простым, пусть и несправедливым, но понятным. Успеть бы... Взглянуть ещё раз, как последние лучи заката играют на волосах, сливающихся цветом с окровавленным снегом. Элиец перевёл взгляд с безмолвных на устало закрывшего глаза Сатэеля, сжимая его руку в своей, ощущая, как обе руки холодны, будто лёд. Один из исполнителей зашёл сзади и, грубо схватив за голову, заставил Рейна запрокинуть её. Даэв покорился, подставляя правую сторону шеи, ожидая смертельного обжигающего касания кинжала. Почувствует ли он боль? Все нервы в промёрзших мышцах, казалось, отмерли. Вот что-то коснулось кожи, впиваясь, уходя вглубь сонной артерии и в момент разливаясь по венам кипятком. Рейн от удивления широко распахнул глаза и, пренебрегая любыми правилами безопасности по общению с храмовыми, обернулся, вырываясь из хватки. Кипяток неумолимо приближался к мозгу, убивая остатки ясного сознания, погружая во внезапно мягкую, но неумолимую усталость. Элиец успел заметить шприц и даже разглядеть жидкость в нём. Если его убили, то смерть — это сон... Сон, быстро и цепко окутавший тело, превративший снег в удобную кровать, и заставивший рыжие лучи окончательно скрыться за горизонтом. Мир погрузился уютную в темноту, словно, как в детстве, заботливые родители погасили режущий уставшие детские глаза свет ночника.