Лед и пламя

Яркий свет ударил в глаза, вызывая жуткое желание снова их закрыть. Но даэв не поддался, только прищурился, не обращая внимания на выступившие слёзы и привыкая к освещению. Круглая лампа на потолке, белые кафельные стены, мерзкий цвет, заставляющий что-то противное, пульсирующее в голове, болеть ещё сильнее. Хотелось сжать виски руками, свернуться в комок и погрузиться в чёрную спокойную тьму. Это и попытался осуществить Сатэель, очнувшись от небытия. Но руки и тело не поддались сигналам мозга сменить позу, сорк настойчиво дёрнул ими, расплатившись за это прорезавшей всю грудную клетку болью. Боль, боль, боль, везде она одна, будто из неё, с лёгкой тошнотой в качестве дополнения, соткано всё тело. — Будешь дёргаться, подохнешь прямо здесь, — послышался глухой грубый голос откуда-то слева, — с мусором я всяким ещё не возился, — обладатель голоса был явно не доволен своим занятием. Лишь теперь Эль стал немного приходить в себя, начиная соображать и вспоминать. Поле, закат, безмолвные, ранения, кровь, много крови... Рейн?! Он помнит те последние касания их рук, шершавую ткань набедренников элийца, на коленях которого лежал, не в состоянии больше никуда бежать. Но что произошло дальше — темнота. Храмовые всегда убивают на месте нарушителей их приказов, почему в данный момент сорк ощущал себя вполне живым, понять не мог. Хотя сильнее всего волновало не это, а самый главный вопрос, его он и озвучил, не обращая внимания на абсолютную негостеприимность даэва рядом: — Где Рейн? — помимо боли к телу начала возвращаться чувствительность и Сатэель понял, руки и ноги попросту прикованы к жёсткому, холодному, как снег в том поле, столу. Мысли про пыточные камеры вихрем пронеслись, заставляя сердце сжаться в ужасе неминуемого, и маг успел пожалеть о заданном вопросе. — Кто-о-о? — ещё больше раздражения в голосе, — Тебя одного сюда приволокли, ещё чуть-чуть и стал бы ты эфиром, — мужчина на этой фразе довольно усмехнулся, видимо, досадуя на иной исход, — Кто ты вообще такой, м? На обычных преступников приказов о спасении жизни не дают. «Кто я?». Эль отвлёкся от жутких картинок, предоставленных слишком активным воображением, и обнаружил, лежит он под этими яркими лампами совершенно раздетый, а грудь перетянута многослойными бинтами. Наверное, и нога тоже, воспоминания о ранах сохранились абсолютно отчётливыми. Скосив взгляд, маг убедился в наличии таких же бинтов и на бедре. Надо же, заботливые какие, отметил он мысленно с горьким сарказмом. «Голый бесправный нарушитель закона, вот кто я». Фраза про «сюда» давала хоть и слабые, но надежды. Рейн не ранен, они могли попросту оставить его в камере, или выдать элийцам на их суд. Эль судорожно выдохнул, осознавая: в данной ситуации сложно понять, что теперь лучше, а что хуже. — Ну? — мужчина подошёл к Сатэелю и склонился над ним, разглядывая. Судя по медицинской маске, закрывающей половину лица, он являлся храмовым целителем, — Надоевшая шлюха военачальника, небось? — прежде, чем сорк успел возразить, защищая свою честь, на его пах легла рука в тонкой перчатке и резко сдавила. Стало противно и он инстинктивно вжался в стол, отстраняясь и надеясь, что никуда дальше это всё не зайдёт, — Выебал бы, но мне же потом башку за такое оторвут, хер знает, кто ты и вправду есть, начальство не доложило. Эль не стал переубеждать похотливого целителя, решив остаться «шлюхой военачальника», которой его посчитали. Мужчина убрал руку и, сделав вид ни к чему не причастного, деловито и, не заботясь об аккуратности, быстрым движением вколол в вену раненого лекарство. Сорк искренне понадеялся на снотворное, отчаянно хотелось забыться, и пусть уже там делают чего им угодно. Душа словно ушла из тела, оставив пустую оболочку, не волнующуюся за дальнейшее будущее. Здесь, схваченный в когти правосудия, он не в силах изменить происходящее. «Я не искупил свою вину, я не спас тебя, лишь глубже загнал в яму безысходности. Ты далеко, успел убежать в тёплые края, забыв обо мне, как о никчёмном моменте жизни. Или же ты стоишь, немой бесплотный призрак, и смеёшься над этим жалким телом, распростёртым на столе, и его зачем—то лечат, зашивают... Не для того ли, чтобы поиграться ещё немного, пока разум окончательно не покинет меня?» Тем временем целитель отстегнул путы, удерживающие Сатэеля на столе, и небрежно швырнул ему на живот броню, приказав одеваться. Сам же демонстративно отошёл и, зная о невозможности бежать отсюда, отвернулся, дезинфицируя инструменты. Предлагать десять раз было не нужно, сорк дрожащими от отвращения руками стал натягивать свои тряпки, ещё хранившие следы крови, но всё же не потерявшие роскошного вида, как и магических свойств. Только это бесполезно, оружие отобрано и одежда несёт лишь функции обычного одеяния, не помогая в бою. — Быстрее! — приказ из коридора. Раздражённый и злой, конвоир распахнул дверь и уставился на Эля, — В камере оденешься! Вздохнув, Сатэель, не скрывая измученности на лице, устало посмотрел на безмолвного и, не сдвинувшись с места, спокойно дошнуровал сапог. Без разницы, кричат на него или бьют, угрожают ли казнью на месте или пытками потом, не имеет значения, смысл стёрся, исчез вместе с Рейном. В душе будто потух маленький люцифериновый огонёк... «Шевелись, быстрее», — каждая брошенная фраза стража сопровождалась резким дёрганием тяжёлой цепи, шедшей от кандалов, сковывавших руки Эля. Металл звенел, отдаваясь эхом в каменных коридорах подземелья с тысячей поворотов. Или десятью тысячами, маг не считал, просто сворачивал в очередной, за которым плясали нервные тени масляных факелов, закреплённых на стенах. Свет остался позади, и свежий воздух, и свобода, всё потеряно. Приходилось идти, как вольный каллиф, пойманный в оковы, смирившийся, сломавшийся, бредущий на встречу своей участи с мутным взглядом и безразличием. Алые пряди волос упали на лицо и Эль опустил голову ещё ниже, не глядя по сторонам, уставившись в пол, ожидал, когда, наконец, завершится позорный путь. Сырая маленькая темница, рассчитанная, судя по доске-кровати, лишь на одного, плесень на неровных камнях, где-то вдалеке капает вода... Тишину разорвал скрип открываемой решётки и Сатэеля грубо втолкнули внутрь, швырнув выпущенную из конвоирских рук цепь на пол. Сорк так и остался стоять там, куда ступил, прислушиваясь к скрежету замка. Ключ поворачивался, запирая его, окончательно отрезая от остального мира стальными прутьями, которые не сломать, не сжечь, не заморозить, да и нечем попытаться это сделать, руки скованы и орба в них больше нет. Кое-как улёгшись на жёсткую деревянную полку, Эль закрыл глаза, отстраняясь от мира. Но вполне реальная боль начала заявлять о себе, бедро и спина ныли особенно. Холод добавлял неприятных ощущений, хотелось скрутиться комочком и согреться, обняв себя, но сорк сумел лишь подтянуть ноги к груди, сдержав стон, раны не давали ещё возможности принимать сложные позы, и заживут они, по-видимому, не скоро. Цепь свешивалась на пол, мешая и звеня при каждом движении, что в этой страшной тишине звучало неприятно громко. Никто не стерёг, охраны не наблюдало, Храм слишком уверен в своих силах, чтобы следить за каждым из заключённых, им вполне достаточно патрулей и дозора на выходах. Да и не выбраться отсюда, не успеть ничего даже при желании. Тем более, приговорённому к смерти. _______________________________________________________ Дым дорогих сигарет, плеск наливаемого алкоголя в бокалы, лежащая на столе маска безмолвного, всё говорило о расслабленной атмосфере. Из приоткрытого окна доносился шум голосов с площади, жизнь там текла своим чередом. За небольшим письменным столом сидели двое, один в форме, при исполнении, второй в лёгком чёрном пальто, небрежно расстёгнутом, и костюме под ним. Когти второго постукивали по лежавшему на столе мешочку, затем около него, затем опять, выделяя каждый кругляшок металла, находящийся в нём. — Моё начальство если узнает, я труп, — многозначительный взгляд первого, хмурый, недоверчивый, но жадно смотрящий на то, что придерживали нервные когти, — Не хотелось бы распылиться на эфир из-за такой мелочи. Моя жизнь мне дорога, — затяжной глоток янтарного напитка. Широкая, но холодная улыбка, стальной тон и резкое движение мешка по столу к рукам недоверчивого. — Ты представляешь, сколько тут? За такие суммы сразу можешь уходить со службы, покупать особняк в районе Луча Славы и семья останется обеспечена ещё на вечность вперёд. Подумай хо-ро-шень-ко, — последнее слово говорящий практически отчеканил, тоже занявшись опустошением стакана, а после закурил. Наступила недолгая тишина, каждый раздумывал о своём, взвешивал и принимал непростое решение. — Тебя ведь тоже заметут, если вдруг... Ты смертник, Алекс, и, был бы я твоим приятелем, выгнал бы и запретил такое творить, пусть и в самый распоследний раз, — осуждающий тон, прищуренные глаза смотрели мимо второго, — Но, к счастью, между нами практически ничего нет, и если тебя спалят, это уже не мои проблемы. — Не твои, — кивнул Алекс, затягиваясь и медленно выдыхая аделловый дым, — Просто исполни мою волю, и, в случае чего, спихивай на меня. Уверен, такого не произойдёт, потому всё будет гладко, — он допил виски и проникновенно добавил, — Я не мог не просить этого, некоторые долги нужно возвращать. Безмолвный ничего не ответил на это, затушил свой окурок о край пепельницы и махнул рукой на дверь: — Вали скорее, если не хочешь проебать эту сделку. Нас не должны видеть вместе. Мужчина в пальто поднялся и, оставив начатую бутылку судье, направился к выходу из кабинета. Ситуация складывалась как нельзя лучше. На секунду обернувшись, он замер и повторил не единожды слышанную судьёй за последнее утро фразу: — Он должен жить. _______________________________________________________ Голубое небо расстилается над полем, полуденный зной, жужжание пчёл и дурманящий аромат диких цветов. Стебли травы высокие, по пояс, цепляются, мешают бежать со всех ног, прыгать от радости, что лето и небо, лето и счастье, и впереди вечность вдвоём, незыблемая и навсегда. Блеск иссиня-чёрных длинных волос в свете лучей затмевает все краски природы, Сатэель тянет к ним руки, пряди струятся между пальцами, как шёлк, как горный ручей, он прижимается к ним щекой, вдыхает знакомый запах, родной и милый. И смуглые руки притягивают, заставляя стать единым целым, подкидывают, отпуская в бездонное небо, словно в нескончаемое глубокое море. Но Эль не тонет, он расправляет алые сильные крылья, сверкающие и не израненные, не порванные вражеским оружием, взмахивает ими и тянет за собой Рейна. Две пары крыльев, похожие на огонь и золотистую вечернюю зарю, нарушают девственную чистоту неба, на котором нет ни облачка. Под ними — бескрайнее поле, усеянное оранжевыми, синими, фиолетовыми, жёлтыми цветами, сочная зелёная трава, и впереди деревня, уютные домики, готовые приютить и накормить. «Ты со мной... Ты здесь». Эль прямо в воздухе обнимает элийца, щурясь и жадно целуя, не желая отрываться от любимых губ, «Ты навсегда со мной, в нашем мире». «Здесь никогда не будет зимы, исключительно вечное лето, ты мне его подарил», ответный пьянящий поцелуй заставляет таять и становиться тело ватным, руки и ноги слабеют, крылья уже не держат. Воздух словно покрылся мифрилом. Сорк радостно падал, сложив перья, убрав в эфир, лицом прямо в готовую принять его траву и цветы, распластавшись, встречал землю, мягкую, как пух, и ждал, что Рейн спустится за ним, не оставит в этом безумном великолепии, без него оно не имеет смысла. Но вместо поля Сатэеля встретил колючий холодный сугроб. Снег обжёг кожу, принимая в себя очередную жертву, и сковал руки и ноги льдом. «Рейн!». Не встать, крепко схвачена добыча. Белый невинный снег хлопьями повалил с неба, и эти хлопья стали жалить больнее, чем ядовитые мюты. Эль барахтался, засыпаемый ими, поглощаемый сугробом, как хищным зверем, пока под его животом не возникли ледяные острые кинжалы, такие же, какими он пронзал своих врагов. Сначала еле видные, они все росли и увеличивались, и никак не отстраниться, чтобы избежать встречи с ними беззащитным телом. «Рейн... Мне нужна ампула». Самый большой шип пронзил плоть, пройдя справа меж рёбер, затем второй, рядом, и ещё несколько, острые, безжалостно входили в выгибающееся от боли тело. Казалось, маленький глоток свободы, того лета, счастья, заключённый в тонкое стекло, спасёт погибающего, растопит ледяные кинжалы, но вокруг царила зима, вьюга, колючий ветер и ярко-алый от крови снег. И в последний момент Сатэель выгнулся не только от боли, но и от невыносимого удовольствия, почувствовав, как последний шип вошёл в сердце, заставляя его перестать биться и разрывая на части. Он покорился холоду и слился с ним, став единым целым. В сумраке темницы плавали зелёные круги и яркие белые точки, так напоминавшие снег. Эль испуганно раскрыл глаза и обнаружил себя лежащим на полу, распластанным на сырых грязных камнях, подмявшим под себя скованные, затёкшие от такого положения руки. Было слишком дерьмово от возвращения в реальный мир, хуже, чем находиться в том, где разумом правили то ли сны, то ли галлюцинации. Тело сводило судорогами и от этого раны болели ещё сильнее и вполне могли открыться, до чего явно никому не будет дела здесь. Хотелось встать, не ощущать лицом холодный камень, но сорком завладел какой-то демон, пожирающий плоть и душу, не дававший пробраться в мозг ни единой мысли, кроме «Аделла». В этом маленьком слове сконцентрировалась вся надежда на лучшее будущее, на счастье и удачу. Сейчас как никогда требовался заветный пузырёк и кто-нибудь, кто поможет ввести её, разливая по венам то самое рейновское лето. Круги перед глазами увеличивались, под кожу заползал ледяной холод и, казалось, он сейчас прорвёт её и прорастёт шипами. Цепь издевательски звенела при каждом движении, напоминая о невозможно ничего сделать. — Не надо... Не надо! — шептал, а потом и хрипел Эль, умоляя пустоту сжалиться и прекратить издевательства, или хотя бы дать спокойно, без мучений, умереть. Но мрак сгущался и маг продолжал быть один на один с собой, сходящим с ума. Когда он почти обмяк и затих, ощущая, как сердце бьётся всё медленнее, чувствуя ту самую пустоту не в темнице, а у себя в груди, и готовясь стать частью великого потока эфира, подоспела внезапная помощь. Грубые руки схватили за волосы, отрывая от пола, заставляя поднять голову, раскрывая рот, и туда полилось отвратительное, горько-терпкое, со вкусом, отдалённо напоминающим аделлу. Эль, находящийся между бредом и сознанием, сумел проглотить жидкость и, спустя несколько секунд, сердце затрепыхалось, выравнивая темп, а крыша перестала грозиться покинуть хозяина. — Наркоман, — презрительно бросили рядом и железным сапогом больно пнули в бок, заставляя застонать и согнуться, закрываясь от удара, — Вставай, я на тебя казённые зелья больше тратить не собираюсь. — Лето... Наше, — Эль, всё так же лёжа на полу, согнувшись, засмеялся вдруг. Лекарство окончательно подействовало и разум вернулся, в полной мере показывая сорку его положение, — Как же это... — подниматься было тяжело, ноги не слушались, голова кружилась и болела, — Бессмысленно, — он шептал свои мысли, ощущая непреодолимое желание высказать их, — Бессмысленно погибнуть... — безмолвный стоял перед ним, ожидая, когда обессилевшего даэва можно будет схватить за цепь от кандалов и потащить куда-то в неизвестность, — От ваших рук, я не желал такого конца! В Атрее существует единственный... человек, — с этими словами он не удержался и пошатнулся, вцепившись в форму храмовского лучника, боясь упасть, — Который достоин убить меня, — последняя фраза прозвучала совсем тихо, бесцветным голосом, экстаз, вдруг переполнивший Эля, так же внезапно исчез. Конвоир оттолкнул мага от себя и привычным движением схватил и дёрнул за цепь, приказывая идти. Человек, достойный убить, словно воплотился от воспоминаний о нём. В маленькой комнате, не особо отличающейся от остальных темниц, сидел за покосившимся столом и курил, словно не замечая грязи и затхлости. Дорогое пальто и костюм слишком контрастировали с обстановкой, как и алкоголь, что он пил неторопливо, размышляя в ожидании о чём-то мрачном, судя по выражению лица. — Алекс... — Сатэель замер, не поверив своим глазам. Скорее всего, это очередная галлюцинация из-за ломки по аделле. Разве снизошёл бы легат до посещения того, кого сам сдал храму, отправляя на смерть? — Ты... — он не договорил и упал на стул напротив, кладя скованные руки на стол, а на них — голову, устало утыкаясь лицом в потрёпанную ткань брони. Звон цепи сопроводил и это отчаянное движение, она тяжёлым грузом тянула к полу. — Я, — родной голос нарушил тишину и тяжёлое дыхание Эля на миг замерло от переполнявших его эмоций, не имевших сил для выхода наружу, — Ты не рад меня видеть? — гладиатор затянулся дымом аделлы и добавил чуть изменившимся тоном, — Впрочем, странно ждать радости после всего, во что я тебя загнал. Сорк поднял голову, уставившись на Алекса. Такой знакомый, близкий, и уже, одновременно, — чужой, далёкий и недосягаемый, часть свободного, иного мира Асмодеи. Внезапно захотелось обнять, прижаться, но оковы мешают. Тогда он встал, обошёл стол, прислушиваясь к звону металла и стуку собственных каблуков по каменном полу, и, не говоря ни слова, сел на колени глада. Сел как на бездушную неживую мебель и, дрожа от сырости и холода, прислонился к его груди. Если сгонит, отшвырнёт, терять нечего, хуже не будет. Но сильная рука обхватила, поправляя положение Эля, усаживая поудобнее. Второй Алекс сжимал сигарету, выдыхая дым в сторону. — Убей меня, — закрыв глаза, тут же немедля попросил сорк, — Пожалуйста. Здесь не работает привязка души, убей, не могу я так... Перед всеми, от их рук. Я не хочу быть развлечением толпе идиотов на площади, — в тоне появились презрительные нотки, но тут же исчезли, сменившись усталостью и горечью, — Алекс, ты был и остался моим лучшим легатом, частью моей жизни. Спаси меня, — он закашлялся и замолчал, жадно вдыхая аромат аделлы. — Уже, — из голоса пропала вечная сталь и твёрдость, наверное, в шуме столицы маг бы и не признал его, — Я сделал всё, что в моих силах, Эль. Чем смог, исправил положение. Мне незачем тебя убивать, ты и так будешь жить. На свободе, — гладиатор сунул ему в руки сигарету, — На, расслабься. Выглядишь ты более, чем херово. Надеюсь, они не додумались пытать или ещё что похуже? Сатель поднял скованные руки и сжал заветную аделлу в губах, поворачивая лицо к Алексу и прикуривая от его сигареты. На мгновение их взгляды пересеклись и сорк тут же отвёл глаза, опуская голову. — Нет, хорошо, что нет. Просто ранили, — и тихо добавил, — В зоне без кибелисков. И тут же словно скинул с себя мутную пелену сна, слова, сказанные про жизнь и свободу эхом звучали в голове. Он? Спасён? Тем, кто вырыл эту яму? — Алекс, ты серьёзно? Но... Рейн, он... — Жив. Такова информация, которую я знаю и могу тебе сказать. На радость не хватало сил, как и на прочие эмоции, но изнутри чувства разрывали. Счастье накатило и в уголках глаз предательски защипало. Сорк на всю глубину затянулся дымом, так, что закружилась голова, но не помогло. Пара капель упали на тёмную ткань брони, словно и не его слёзы, так, неконтролируемая реакция организма. Наверное, все пытки и лишения в последнее время не смогли бы поколебать стойкость Сатэеля, но вот одна желанная новость и лёд растаял. Где угодно, в каких угодно темницах, но живой и существует на этой планете, это осознание потрясло до глубины души и снова разожгло потухший огонь жизни в даэве. Он не сломался, и вера в лучшее возвратилась. — Почему ты так поступаешь? — этот вопрос Эль таки решился задать, правда, не ожидая ответа на него, — Вызволяешь меня? Разве тебе не всё равно? Легат усмехнулся, туша окурок. Всё равно ли ему? Никогда, никогда не было всё равно на этого красноволосого даэва. Были ненависть, страсть, возможно и любовь, да и на данный момент неясные чувства присутствовали, он не в силах дать описание. Преданность? Желание защитить? Или просто загладить вину... Что-то общее, смешанное из противоречий. — Потому что я так хочу, — ответил Алекс, зная, что Эль сумеет проникнуть в глубинный смысл этих слов и уловит самое важное. Иногда ему казалось, что сорк обладает способностью читать самые сокровенные мысли, не иначе, — Сейчас жди, покорно, не выебывайся перед безмолвными, мне неизвестен путь к свободе, но тебе его откроют как можно скорее. Других обстоятельств я не пока знаю и не знают их даже те, кто замешан в этом. Сатэель откинул окурок и удовлетворённо вздохнул. Сигареты, конечно, не аделла, но крепкие, дорогие, они немного облегчили былую ломку и боль от ран. Хотя, может, это подкреплённое услышанным желание жить так подействовало. Вдалеке раздались шаги и он настороженно уставился на виднеющийся через решётку коридор. — Чем мне отблагодарить тебя? — тихий вопрос и снова потухший взгляд, маска, словно не говорили никаких хороших новостей, и пленник по-прежнему обречённо ожидает смерти. Нельзя показывать иное, заподозрят — и конец. Сорк встал и принял ту самую позу, с опущенной головой и руками, алые пряди безвольно упали на непроницаемое лицо, — Ты сделал самый ценный подарок, Алекс. Мне нечем... — Просто живи, Эль, — легат тоже поднялся, — Когда тебе выпадет возможность, живи, наслаждайся жизнью в полную силу и не вздумай подыхать. Я постараюсь ещё придти завтра, но не обещаю. К смертникам никого не пускают по закону, но все их законы легко покупаются за жалкие суммы кинар, — в конце фразы звучало явное презрение и превосходство. Алекс замолчал и, не оглядываясь, подошёл к решётке. Он успел договорить вовремя, сопровождающий спешил повернуть ключ в замке, чтобы выпустить посетителя и отвести заключённого в его темницу. «Буду. Я отдамся жизни полностью, как отдавался тебе без остатка в те дни. Только бы вдохнуть глоток свежего белусланского воздуха, искупаться в быстрой реке Сарфана, увидеть голубое небо вместо плесневелого потолка над головой. Жаль, я так и не смог быть рядом сразу с двумя самыми дорогими мне даэвами». Эль шёл за безмолвным, закрывая лицо волосами и пряча улыбку. Больше не страшен ни сумрак подземелья, ни грубые окрики стражи, ни мысли о том, что ждёт впереди.