schizophrenie

Марк вытянул ноги, усевшись на холодном полу. Около двух-трёх минут царила гробовая тишина. Август ничего не говорил, он молчал, зная, что парню нужно время, чтобы обо всём рассказать сначала самому себе, а затем другому. Его слегка передёрнуло. - Я помню, ночью был там. Где слишком темно и сыро. Это похоже на бездну или туман в прозрачный горошек, - Марк дёрнул себя за волосы, и Август заметил в его глазах необъяснимый страх, но в то же время жалость. – И когда они попросили остаться, я ответил, что не могу… потому что мне надо было уйти домой, - на этом пациент замолк, тяжело дыша. Через некоторое время Август спросил: - Где твой дом? – этот вопрос привёл парня в замешательство. Он кинул взгляд на матовые окна, потом на врача. Путающиеся мысли мешали сказать то, что нужно было. Трудно достать нужную. - Он там, где угол соприкасается с землёй и небом, - Марк сел на колени, наклонив голову на бок. Август молчал. И он тоже. Стеклянными глазами парень сверлил доктора, и тот, привыкнув в подобному, совсем не двигался, ожидая, когда Марк продолжит. – И где я один. - Сейчас ты один? – парень дрожащими пальцами теребил конец серой застиранной кофты. Он слегка кивнул, отведя взгляд куда-то в сторону. - А я? Разве я не здесь? – Марк задумался. - Да, но… я уже ушёл от себя. - Куда? – тот, лишь не спеша подняв руку, указал в самый дальний угол комнаты. - Там они меня не тронут. - А кто тогда здесь? - Ты. - И ты, - Марк вновь кивнул. – Получается, ты уже не один? – И ещё раз. – Ты мне доверяешь? - Да. - А как думаешь, ты мне нужен? - Нет. - Почему ты так считаешь? - Потому что никому не нужно пустое место в тумане в горошек. - А если нужно? Ну, мне, например. - Зачем? - Бывает, людям важнее пустое место, чем тысячи других людей. С кем бы я сейчас говорил, если бы ты не сидел напротив меня? И как бы я проводил время в ночные часы? – Марк молчал. Он пытался вдуматься в сказанные Августом слова. – Всегда есть тот, кому ты нужен. Просто разверни лицо в другую сторону, и тут же это заметишь. - Но я ведь болен, - его голос судорожно задрожал. – Я уже не смогу быть рядом с собой, я уже ушёл. - Почему ты считаешь, что не сможешь вернуться? – он не отвечал. Август говорил довольно холодно и могло показаться, что ему действительно наплевать, но ведь это было вовсе не так. - Наверное, потому что я заблудился. Август хорошо помнил тот день, словно это произошло совсем недавно. Он помнил того Марка, который был другим. Неадекватным, агрессивным, запуганным. Впрочем, он и сейчас такой, но в более легкой стадии. Истошный крик разразился по опустевшим коридорам и перерастал во что-то нечеловечески громкое и резкое. Казалось, он пролезает в малейшие частицы и поглощает всё, оставляя лишь пустоту. - Второй за месяц, - с этими словами Херман что-то искал в своём ящике, перебирая бумаги. Несколько раз назвав пациента «малым», он повернулся к Августу и сказал о том, что заниматься этим не собирается. Тот никак не отреагировал на слова коллеги, а лишь спросил имя. И тогда Херман сухо ответил: «Марк». А также быстро, без особой заинтересованности рассказал о причине попадания Марка сюда. Август молча вышел из кабинета, направившись в палату к новому пациенту. Многообещающие стоны и завывания из-за белой двери заставили Августа слегка передёрнуться внутри. Однако стоящие рядом врачи ещё внушали немного смелости. Переведя дух, врач не спеша зашёл. Впрочем, картина, которая представилась ему, была довольно обыденной для работников психбольницы… Названный Херманом Марк, совсем не заметив Августа, издавал не совсем свойственные человеку звуки. Это была помесь звонких птичьих криков, несвязной, невнятной речи визжащим голосом и оглушительных визгов. Его части тела словно жили в отдельности. Сначала он кинулся в правый угол – самый дальний, словно выпрашивая у стены что-то. Он отвечал коротко и тихо. Его судорожно трясло. Настолько трясло, что он не мог контролировать свои движения полностью. Покидавшись в разные концы комнаты и, видимо, убедившись, что выхода нет, Марк истерично закричал, потянув себя за торчащие в стороны волосы. Пока его удерживали и подготавливали шприц, Август не двигался. Когда тяжелые веки Марка закрылись, и он в случайной позе, свернувшись на скрипящей койке, заснул, а кроме Августа и него в палате никого не осталось, доктор подошёл к спящему. Сейчас его лицо настолько спокойно и беззаботно, насколько оно может быть таковым у нормального здорового человека. Но периодические судорожные вздрагивания обуславливались именно ненормальным состоянием. Постояв так около пяти минут, рассмотрев новенького, удовлетворенный Август вышел. Раздавались возмущенные возгласы врачей, такие, как: «На его жизни поставить крест!» или «Я не собираюсь возиться с неизлечимым!». Каждый приводил тот аргумент, что у него и так достаточно «зверей», и ещё один им не нужен. Август молчал до той поры, пока у него самого не спросили: «Ну, а ты что скажешь?». Он молчал. Но совсем недолго. И ответил: «Я возьму его на себя. Он нормальный». От ответа лишь раздались скептические смешки. Зная Августа и его причудливость, никто не стал заострять на этом внимания. Они лишь были рады избавиться от новой, прибывшей только что обузы. Август вышел. Он вышел на крыльцо и закурил. Он бросил год назад, но всё равно иногда позволяет себе попускать дым, когда в голову должны прийти мысли или наоборот – уйти. Он был твёрдо уверен в том, что состояние Марка вызвано не болезнью, а его собственными мыслями. Оставалось лишь донести это до пациента, на что потребуется год, два, три, а, может, и больше.