schizophrenie

Громко завывающий ветер пронесся через тонкие щели старого здания, от чего приходилось судорожно дрожать не только из-за недавно введённых препаратов, но и из-за холода, жуткого пения одиночества и внутренней боли. Тонкая застиранная занавеска слегка шелохнулась, Марка передернуло. Стеклянными, широко раскрытыми глазами, он кинул пустой взгляд на пыльное в разводах окно, которого периодически касались тонкие, словно руки, голые сучьи дерева, изредка и скромно напоминая о своём существовании. Марк искал в чёрном небе бледную одинокую луну, с которой порой он разделял свои ночные мысли. Однако в этот раз луны не было, её забрали тяжелые, также страдающие одиночеством и бессонницей тучи, подгоняемые воющим ветром. Но они не хотят уходить вдаль, в бесконечность, и засыпать. Поэтому Марк через какое-то время перебрался в самый дальний угол и пристально глянул на обшарпанную белую дверь, ожидая, что вот-вот ручка дёрнется, и в холодную пустую палату войдёт Август, и посмотрит на Марка так, что сердце того екнет. И на время, до восхода бледного солнца, вся внутренняя пустота заполнится долгими разговорами, и тогда хотя бы на несколько часов холод плачущего ветра не сможет затмить тепло, снисходящее на разорванную душу, пусть и ненадолго. Проходит час, два, а Марк, почти не двигаясь, ждёт Августа. Каждые шаги, редко издававшиеся в тихом коридоре, заставляли дрожать и чувствовать бегающий по коже тонкий холодок. Услышав звук открывающейся двери, Марк, вздернув голову, в следующие несколько секунд вскочил с кафельного пола и кинулся к зашедшему врачу, вцепившись онемевшими руками в его халат, впитавший терпкий запах таблеток, спирта и сигаретного дыма. Пациент был готов вновь провести оставшиеся несколько часов рядом с Августом, все больше погружая его в свой мир тумана в зелёный горошек. С того момента, как Херман занял место главного врача, прошло чуть меньше месяца. В середине марта в больницу пришло известие о том, что Эн умер от сердечного приступа, и практически все сотрудники отнеслись к этому холодно и равнодушно, кроме Августа. Сердце будто бы сжала большая, но мягкая когтистая лапа, не позволяющая слезам идти. Единственное, что беспокоило врача - это Херман. Каждый день проходил в напряжении, Август больше всего боялся услышать слова о том, что уволен. А если так произойдёт, скорее всего Марка просто споят препаратами, дабы избавиться от лишней обузы. Так уже делали не один раз. А труп просто вывозили в то место, где люди появляются раз в пару месяцев. Больница находится на окраине города, найти такое место не проблема. Август заметил, что Марк иногда может выйти из своей палаты в соседнюю, где находится больной булимией англичанин двадцати двух лет Гарри Норгорн. С одной стороны хорошо, что Марк начал открываться и общаться с людьми, и не только с Августом. Однако если кто-то из сотрудников заметит вышедшего пациента в другую палату, ввиду предвзятого отношения к Августу, врачу могут устроить выговор или вообще уволить. Помимо этого Август каждый день все больше задумывался о том, чтобы найти родителей Марка и поговорить с ними. Ведь со дня, как они сдали так горячо любимого сына в психбольницу, прошло больше года. Возможно, за это время они осознали всю свою вину перед Марком и могут исправиться. По-крайней мере на это надеялся Август, пусть и с очень большим сомнением, что его ожидания оправдаются. Пожалуй, стоит вновь завести разговор с парнем на тему его родителей. На вряд ли он их забыл. В последнее время Август часто курил. Этому поспособствовали мрачные мысли, угнетающие с каждым днём все больше. Уже второй раз за день он выпускал дым, тем самым на пару минут успокаиваясь. Доктор вновь думал о Хермане. Он ведь ненавидит Августа, и держит всю копившуюся ненависть внутри. И все это началось более двадцати лет назад. С того времени, как Херман и Аагуст были студентами медицинского института. И вся ненависть происходит лишь из-за того, что ещё в институте Херман был изгоем, а Август - наоборот. Врач докурил последнюю сигарету и решил зайти к Херману и поговорить. Сначала он думал завести этот разговор ближе к вечеру, но терпеть столько не было ни желания, ни смысла. Уже через минуту Август, скромно постучавшись, вошёл. Херман с кем-то увлечённо беседовал по телефону, но, увидев врача, тут же сослался на дела и закончил разговор. Главврач кинул на подчиненного взгляд, полный ехидства и ненависти. - Давай поговорим? - предложил Август, нарушив напряженную паузу, невольно повисшую в пустой атмосфере кабинета. Херман лишь демонстративно фыркнул. - А есть о чем? - Август сел на скрипящий деревянный стул. - Допустим, есть. Я хотел поговорить о твоём отношении ко мне, - Херман достал кружку из шкафа и поставил чайник. - Я тебя очень внимательно слушаю, - Август кинул взгляд на чайник и тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. - Твоя причина ненависти ко мне все та же, что и раньше? - вновь послышался гул ветра. - А тебя это так тревожит? Да, все та же, - в интонации послышалась ярая обида, причём такая, какая бывает у маленьких детей. - Уже прошло двадцать с лишним лет и ты до сих пор держишь на меня зло? - Август спросил это так, будто Херман его чем-то немыслимо обидел. - Да, держу, - Херман достал пакетик чёрного чая и, положив его в кружку, благополучно залил кипятком. - Потому что ты всегда был первым. Всегда и везде. Тебя считали достоянием института и только ты всегда был в центре внимания. А все потому, что ты лицемеришь. Лицемеришь настолько, что сам уже начинаешь в это верить. Тебе даже должность главного врача предлагали. Хотя у нас есть сотрудники и получше тебя. Ты ведь не такой хороший как все себе это представляли, ну, так же? - Август лишь молча покачал головой. - Ты привык к тому, что все любят только тебя, что все всё дают только тебе и никому более. Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, а возрастом ты совсем не по этой части. - Лицемерят все. В том числе и ты. Другой вопрос в том, насколько кто лицемерит. Сомневаюсь, что я в первых числах. - Именно. Когда-нибудь тебе это все окупится. И все твоё олицетворение хорошего, доброго и благородного полетит к чертям. И тогда мы с тобой поговорим об этом. А сейчас, увы, приношу свои искренние извинения, я очень занят, - Август ещё раз осмотрел Хермана, не спеша встал со стула. Увидев в шкафу одиноко стоящую на пыльной полке небольшую кружку, он бесцеремонно швырнул её на кафельный холодный пол. Осколки разлетелись до самых дальних углов, раздав жалобный стон, замаскированный под звонким дребезгом, также, как и все лицемерие Августа замаскировано под душевной благородностью. Врач, тяжело выдохнув, направился к выходу и, громко хлопнув дверью, вышел.