L'airsailles | Близкие небеса

      Взмахнув сиреневым крылом и воскликнув что-то на своем птичьем языке, синица-сверчок пускается в полет, заставив пушистую ветку ели, что ранее служила ей сидением, колыхаться, а Генгиса резко обернуться на звук лесной жизни. Молодой мужчина внимательно обводит взглядом пагоны высоких деревьев, окружающих его, прежде чем издает разочарованных вздох. Тревога снова оказывается ложной.       Недавний праздник окончился не менее громким переполохом по причине пропажи юного Аватара и одной из воспитанниц Восточного Храма. Пока лучшие из мастеров народа Воздуха отправились вплавь, пытаясь выследить то самое судно, что собиралось доставить похищенного мальчика в столицу Страны Огня, некоторые из пессимистично настроенных монахов, что не верили в возможность чудесного спасения пропавшей девушки и не могли в такой атмосфере сидеть сложа руки в храме, вызвались прочесывать горы и долины в поисках улик и праха. Отъявленных циников среди монахов и монахинь незначительное число, однако к экспедиции по поиску тела присоединилось много людей. Кто-то просто желал помочь, кто-то от безделья, а кто-то из-за интересной собравшейся по итогу компании. Дождавшись пробуждения от ночной дремоты солнца, разделившиеся на группы и пары монахи рассеялись по богатым горным просторам. — Спокойней, дружочек. Это просто птичка, — заметная дерганность в движениях приятеля невольно становится причиной улыбки идущего чуть поодаль Эола. — И без тебя вижу, — задумчиво протягивает Генгис, склоняясь над привлекшим в следующий миг его внимание клочком шерсти, что белеет среди блекло-зеленой редкой травы. — Прелестно, что видишь. Это, без споров, полезное качество. — Эол, хватит валять дурака. Учитывая нашу задачу, я не понимаю, почему тебе так весело… — О каком веселье речь? Я серьезен как никогда. Прискорбно, что ты мне не веришь, — не убрав с лица улыбку, голубоглазый юноша на протяжении минуты сверлит согнутую спину Генгиса, но так и не дожидается ответной реакции на свои слова. — Как всегда, — совершив круговое движение глазами, Эол и сам начинает осматривать осязаемые просторы, останавливаясь на бежавшем недалеко от них ручье. Тот настолько узкий, что даже ребенку не составит никакого труда самостоятельно преодолеть его вширь, и настолько чистый, что Эол беспрепятственно разглядывает камешки и редкие крохотные рыбешки, что едва поспевают за быстрым течением. — Хэй, мисс, вы не будете против, если я ненадолго стану вашим преследователем? — склонив корпус тела над ручьем, Эол подмаргивает, обращаясь к рыжехвостой рыбке, и невольно прыскает, когда в ответ на его позывной с ним заговаривает не рыба, но Генгис: — Что? Ты говорил, что что-то нашел? — Внятно не расслышав слов своего напарника, смуглолицый монах поднимается с корточек, к своему огорчению, распознав в найденном ранее лохмотке шерсть традиционно обитавшего в восточных горных лесах пушистого суркослона. Это исключает данную находку из числа интересных улик, оттого Генгис и надеется, что Эол в своем поиске имеет больший успех. Молодой мужчина кривится, собственное предположение кажется ему маловероятным, но, подходя ближе компаньону, он все равно уповает на «а вдруг». — Что ты делаешь? — Собираюсь следовать за течением реки, авось она приведет к чему-нибудь интересному. — Нам нужно следовать на юго-запад, туда, где есть выход к морю. Ручей же наоборот удаляется в центр горного массива. Я бы мог предположить, что водный мастер ошибся в определении своего курса и неверно последовал к восточным пикам, вот только монахини сообщали, что он готовился и хорошо изучил лес. Не трать время понапрасну. — Но что если он все же ошибся? Темнота, спешка — причин может быть много… — Думаю, ему все же хватило ума переждать темную ночь, спрятавшись в горной пещере или лесу, и двинуться в путь на рассвете. — А что если нет? — Это было бы рисково и непредусмотрительно. — Но ведь не все такие предусмотрительные, как ты, дружочек. Вполне возможно, что для него время было ценнее всего. Мы совсем ничего не знаем об этом человечке, — не уставая стоять на своем, с улыбкой разводит руками Эол. Генгис же только вздыхает и трет переносицу. — Маонг и Тинджол последовали на запад, надо бы их догнать… — Отличненько! Вот и ступай за ними, а я пойду, как задумал. — Один? — О, конечно же, нет! Мне компанию составят милые речные подруженьки. Новые знакомства — это всегда так кстати. Тем более, в вашем объединении я малополезная деталь, а точнее и вовсе лишний… — блеск в иронично прищуренных глазах Эола способен поведать намного больше его слов, и Генгис тоже невольно вступает в этот безмолвный зрительный диалог. Он задевает особые струны их жизней и взаимоотношений, освобождает из укрытия холод ножей, затачивающих друг друга одним своим существованием, относит к тому противостоянию их убеждений, что, кажется, никогда не решится путем компромисса. Оно и является тайной причиной многих их бытовых распрей, появляющихся, на первый взгляд, на пустом месте. Хотя все же нельзя сказать, что обоюдное отторжение сягает черты ненависти, о чем тоже прекрасно осведомлены оба. Это чувство просто не в их характере: Генгис слишком рациональный для этого, и можно даже молвить, что хороший, Эол же — слишком поверхностный, причем почти во всем. Порой, когда светлокожий кочевник берется анализировать историю своего бытия и свою сущность, ему начинает казаться, что он вообще не способен на какие-либо глубокие чувства и излишне яркие эмоции. Он клянется, что будет громко хохотать, если однажды это изменится.       Зрительная связь разрывается так же внезапно, как и устанавливается. Эол и Генгис почти синхронно оборачиваются в противоположных направлениях, что заставляет первого ухмыльнуться, а второго хмыкнуть, прежде чем каждый устремляется своей дорогой.       Вопреки ожиданиям следование за ручьем оказывается забавным приключением, в связи с которым Эолу, дабы не сбиться с курса, нужно то и дело преодолевать возникающие препятствия: таковым становится то поваленное колючее дерево, то небольшой овраг, то скользкая каменная тропинка. Все это благодаря воздушному покорению не доставляет хлопот, но зато подогревает интерес и позволяет монаху удерживать фокус внимания на поставленной перед ним задаче — поиске. От безоговорочного следования за течением Эол отвлекается лишь единожды, когда его тонкий слух улавливает отголоски колесничего движения и человеческих голосов. — Доброе утро добрым людям! Ох, или уже день? — демонстрируя свою озадаченность, Эол слегка наигранно поддевает подбородок пальцами, приближаясь к возникшим на его пути странникам. — Не подскажите случайно, который час?       Одно колесо перегруженной повозки погрязло в яме. Занятый попытками с помощью посоха исправить ситуацию, используя деревянный предмет как рычаг, мужчина беглым взглядом окидывает идущего к ним навстречу монаха. Его небледное лицо, довольно щедро осыпанное ранними морщинами, никоим образом не выражает дружелюбия или радости от неожиданной встречи. — Папа, кто этот лысый человек? — спешит поинтересоваться, как и раньше, сидящая на телеге девочка. — Не знаю, дочь моя, — сдержанно отвечает мужчина, не поворачивая голову к маленькой собеседнице. — Он может нам помочь? — Скорее, он может быть опасен. — Тогда убьем его, и наша коллекция станет больше! — радостно выпаливает девочка, вскидывая руки вверх. — Тихо! — сидящая рядом с дочерью женщина довольно больно дергает ее за косичку, с тревогой всматриваясь в лицо Эола. Только прочитав в его гримасе дружелюбие и непонимание, не изменившееся после наверняка услышанной реплики ребенка, женщина успокаивается. — Хэй, я смотрю, вы не местные, — заговаривает Эол, предусмотрительно выждав, пока семейный разговор сменится паузой. Он действительно ничего не понимает из сказанного ими, так как этот диалект слышит впервые. Это позволяет юноше удостовериться в истинности высказанного им умозаключения, что зародилось после рассматривания одежд чужестранцев, совершенно не похожих ни на монашеские одеяния, ни на наряды близ живущих людей Царства Земли. — Давайте я вам помогу!       Решив подсобить потугам мужчины в звериных шкурах, чье лицо от усилий уже покрылось потом, Эол привлекает к своим ладоням струи воздуха и направляет их в сторону повозки, аккуратно выталкивая ее из ямы. Маг прикусывает губу, а его левый глаз невольно зажмуривается — это выходит непроизвольно, не всегда, но порой случается, когда к покорению он прикладывает чуть больше обычного усилий, стремясь сделать его изящным, а хаотичные потоки до нужной меры податливыми. — Теперь можете ехать! Но прежде за свою услугу я попрошу вас ответить на два вопроса. Первый: вы понимаете, что я вам говорю? — спрашивает Эол, обводя прытким взором встреченных им странных людей. Так и не дождавшись ответа, юноша начинает подходить к ним ближе, непроизвольно провоцируя их если не на слова, то хотя бы на какие-то действия. — Мы не местные, — наконец заговаривает на знакомом Эолу языке мужчина, неявно загораживая собственным телом монаху путь к их коляске. Монах же только еще милее улыбается и, подняв руки вверх, делает шаг назад. — Понимаю, — любезно проговаривает воздушный кочевник, параллельно начиная принюхиваться. Он проводит рукой по воздуху так, словно из его прозрачных потоков выделяет для себя один, нужный, притягивая его к носу и вбирая. — Я так понимаю, вы успешные охотники? — Нет. — Может, торговцы? — Мы миряне. — Ну, выбор занятия почти не связан с принадлежностью к духовенству… А знаете, ритуальные услуги — очень даже хорошее дело. Прибыльное, — начав отвлеченную молву, Эол скрепляет руки за спиной и нарочито медленно начинает обходить повозку по кругу, не приближаясь к ней близко и не спуская с нее косого внимательного взгляда. — Я удивлялся, узнав, как здорово один мой знакомый дружочек сумел подняться на нем. Теперь же, честно, собственная реакция вызывает у меня куда больше вопросов: в современных условиях у людей ведь каждый день есть повод, чтобы умереть. И многие, увы, не в силах противиться такой возможности. Слабость — что поделать? — обогнув экипаж, он замирает уже по другую сторону от главы семьи. — Мы ничего не продаем, — чеканит собеседник монаха, уже с трудом сдерживающий рвущуюся наружу агрессию и раздражение. Похоже, ему трудно воспринимать язык, на котором беззаботно лепечет воздушный покоритель: из потока речей Эола он понял меньше половины содержимого, и это тоже в изрядной степени злит его. Мужчина начинает ощупывать свою шубу, в изнанке коей предусмотрительно прячет холодное оружие. — Что же, — но грустно вздохнувший Эол предпочитает не замечать движений мужчины, — тогда примите мои соболезнования. К слову, не встречали ли вы в здешних местах девушку-монахиню лет пятнадцати, кажется? И может, пробегал мимо вас двенадцатилетний мальчик с татуировкой стрелы? Или же мужчина приблизительно ваших лет в одеждах Северного Племени Воды? — Нет. — Я вас не тороплю, дружочек. Хорошо подумайте, может, что-то вспомнится… — до этого блуждающие взглядом льдистые глаза замирают на темных, зелено-синих очах мужчины, начав пристально, не моргая, всматриваться в них. — Вы точно уверены, что не видели никого из описанных мною троих? — Мы никого не видели. Мы не местные. Мы миряне, — … и все же глава семейства неуклонно стоит на своем. — Ну тогда мирного вам пути. Берегите ваших живых близких, а я помолюсь об упокое души недавно усопшего. Если собираетесь хоронить его в земле, то помните, что лучше успеть до воскресенья… Потому что я уже слышу запах его разложения… — чуть скривившись, юноша начинает помахивать ладонью у носа. Сначала в рамках демонстративного жеста, но в один момент Эол с силой ударяет по воздушным струям. Да так, что направленные им, они просто чудом не переворачивают повозку на бок и срывают часть петель ткани, скрывающей содержимое насыпи в корыте телеги. Некоторые предметы быта, вывалившись из коляски вследствие неосторожного действа, оказываются на земле. — Сердечно прошу простить мою неуклюжесть, особенно вы, милые дамы, — ловко увернувшись от нескольких брошенных в его сторону ножей, с учтивой улыбкой молвит Эол, смотря на со страхом жавшихся друг к другу представительниц прекрасного пола. — … Так что говорите: точно не видели и не слышали ничего о потерявшихся монахах? — обернувшись к промахнувшемуся мужчине, как ни в чем не бывало уточняет воздушный кочевник.       Цыкнув и сплюнув в сторону, с нескрываемой неохотой мужчина подходит к своей телеге. Сначала помогает жене и дочери слезть, а потом жестом манит к себе Эола, прежде чем, развязав оставшиеся петли, скинуть покрытие. Подошедшему парню открывается вид на горсть хлама, чуть поржавевший чайник, лампу, горшок, детскую лопатку для песка… Но сам Эол отчего-то останавливает взгляд на выпавших из телеги странных деревянных человечках. Заприметив последствия своей небрежности, мужчина бурчит себе поднос что-то нелестное и вместо того, чтобы поднять деревянные создания, с помощью ботинка прикидывает их соломой, также высыпавшейся из повозки. Однако монах все же успевает рассмотреть заинтересовавшие его игрушки: эти куколки небольшие, одна такая размером примерно с указательный палец Эола, и их довольно много еще осталось в телеге. Наконец взгляд юноши застывает на прикиданном ранее вещами сером одеяле. — Ваша? — вопрошает мужчина у жителя Северного Храма Воздуха, потянув на себе кончик одеяла и тем самым неспешно открывая вид на мертвое тело человека, что скрывалось под ним. Перед холодно-голубыми глазами монаха сначала предстает израненная левая рука погибшей, в которую Эол впивается с особой внимательностью, после чего солнечный свет падает и на все безжизненное тело. — … Да, — выждав небольшую паузу, утверждает Эол. Он опознает покойницу по лоскутам оранжево-желтых одеяний. Живой же портрет лица обезображен до состояния невозможности узнавания. Сплошное кровавое месиво. Волшебник всматривается в мертвую плоть, не ощущая ни брезгливости, ни рвотных позывов, только крошку жалости. Едва касаясь, Эол проводит рукой по останкам ее лица — застывшая на нем кровь уже не способна запачкать подушечки длинных худых пальцев. Он спускается ниже… — … Но у меня появился еще один вопрос: дружочек, не подскажешь ли, куда подевалась ее правая рука? — все с тем же дружелюбием спрашивает юноша, переводя свой взор с застывшей крови отрезанного плеча на невозмутимое лицо владельца повозки.

****

— Цинда! — раздавшийся тихий скрип и последующие шаги заставляют девочку, сидящую у подножья кровати вот так, прямо на полу, и застывшую в краткой дреме, вздрогнуть всем телом, освобождаясь наконец от навязчивых объятий оцепенения. Сорана нервно поворачивает голову в сторону вошедшей монахини, клипает несколько раз, жмурится, прежде чем контуры картинки перед ее глазами перестают расплываться. — Ах, это ты, Маэми… — Угу, — кивает головой вошедшая волшебница, подойдя вплотную к соседке, чуть наклоняется над ней и заботливо гладит младшую по русым длинным, доходящим почти до поясницы, волосам. — Тебе нужно поспать, хоть чуток, а то совсем вид у тебя никудышный. Без обид, милая… — Я не хочу, — Сорана резко отмахивается и от предложения, и от ласковых рук, чуть шершавых на подушечках из-за частых уколов иглами во время рукоделия. Маэми же только вздыхает в ответ на немилость подруги, негромко и забавно шмыгнув курносым веснушчатым носом — в былые времена это обязательно заставило Сорану порскнуть, но не сейчас. — Я просто не смогу уснуть, пока не удостоверюсь, что с Циндой все в порядке, пока не увижу ее! Кстати, есть ли какие-то новости о ребятах? Скажи же, что сестра и брат вернулись в храм! — ее большие серебристые глаза вмиг загораются от дрогнувшей в сердце надежды, а в движениях снова мелькает отголосок того «живчика», коим Сорана до недавнего времени всегда и была. И Маэми так хочется порадовать подругу, оттого ей так жаль, что пока нечем. — Не-а, пока никаких новостей нет. Но ты не волнуйся! Я договорилась с ребятами, чтобы они нас оповестили в случае чего. Ох, в Южном Храме такие милые мальчики живут, скромные, правда, очень и так густо-густо краснеющие, а я же всего-то невзначай коснулась пальцами руки одного из них! А так забавно: покраснели все. Но только один из них был такой, ох, ну такой уже!.. О, не только умный, но еще и такой красавчик, он немного младше меня, но я наконец поняла, что это пустяк. Я просто уверена, что вскоре он предложит мне обмениваться любовными письмами! Мы будем с ним, как и полагается, переписываться на протяжении трех лет, докажем прочность наших чувств, твердость намерений, подобность стремлений и так далее, а потом заключим тайный союз! По этому случаю я наряжусь в самое красивое из своих платьев или даже сошью новое — у меня уже есть несколько подходящих эскизов! Накануне приму ванну с молоком, а может, мы сделаем это с ним вместе, втайне от старейшин, само собой! Ох, это так волнительно, так волнительно! А потом… потом!.. — от своих же фантазий девушка густо краснеет, кожа на щечках кажется ей до нельзя горячей, в связи с чем она прикладывает тыльные стороны прохладных ладоней к мягкой персиковой коже лица, пытаясь хоть как-то исправить возникший температурный дисбаланс. Но, вопреки смущению, Маэми заканчивает свою мысль: — … Потом мы с ним вместе дадим начало новой жизни, поселив ее в моем животике. Это случится в один из дней Недели Великого Начала, что сделает малыша изначально более восприимчивым к посланиям Вселенной; или же он будет зачат в День праздника слияния времени и пустоты — последний день весны — да-да, Сорана, я знаю, что в этот день нужно усиленно медитировать, пытаясь познать высшую истину, а не заниматься чем-то, что подобно телесному соединению, но что, если так хочется? Зато представь, какими просветленными потом будут наши дети! Ах, повитухи-томаторедиски, конечно же, не признаются в том, кого я по итогу родила, не дадут мне после рождения приложить ребенка к груди, чтобы я никоим образом не привязалась к нему и на почве этого потом, став воспитателем или даже учителем, не выделяла кровного сына, или скорее дочь, среди других воспитанников, будто я собиралась это делать — ох уж эти их предрассудки! Но будь уверена, Сорана: даже если старшие монахини во время родов завяжут мои глаза, потом среди появившихся на свет младенцев я все равно смогу узнать свое чадо — у крохи будут шикарные глаза того парниши, у которого я таки забыла спросить имя, но мысленно уже нарожала от него детишек — ах-ах, негодница я! Такая легкомысленная, такая легкомы-слен-на-я! … Так всегда говорит сестра Лама… Но не суть, главное — другое: у моей дочери будет моя изящная фигура, но не дай матушка-природа, чтобы мои волосы — сколько с ними возни! Ох, хорошо было бы, если бы ей по итогу досталась твоя, Сорана, шевелюра. Как же жаль, что это невозможно! И непонятно же, почему. Почему девушки не могут также соединяться и зачинать новые жизни? Почему для этого обязательно участие мужчин, которые как назло бреют головы, что там не угадаешь: у кого от природы хорошие волосы, а у кого нет? Вот ты скажи, ну что за недоразумение? Эй-й… — наконец отвлекаясь от своего интереснейшего монолога о планах на эту жизнь, Маэми снова становится восприимчивой к происходящему в мире вокруг. Она касается плеча давно не слушавшей ее, потупившей задумчивый взор в пол Сораны, снова впавшей в какой-то транс. — Скажи, Маэ… А ты веришь, что с Циндой может быть все хорошо? Или в этом замке я одна такая?.. — Маэми невольно сглатывает ком от тихого дрожащего голоса подруги. Шатенка никогда не слышала от Сораны подобной интонации. И отдала все, лишь бы никогда не услышать. — Я… Я не знаю, — растерянно молвит девушка с веснушками. Понимая, что любое неосторожное слово может обернуться колющей болью в груди для юной монахини, Маэми, тем не менее, не находит в себе сил на ложь. — Я…       Порывистое распахивание двери обрывает монахиню на полуслове, чему она несказанно рада. Потревоживший их юноша застывает в дверном проеме. Его округлившееся глаза мечутся между лицами монахинь, восседавших на мягком коврике посреди их комнаты, а пухлые побелевшие губы дрожат, не давая тому вымолвить и слова. — Мето, ну кто так без стука вламывается в покои к девушкам? А вдруг мы тут в неглиже? — картинно надув губки, возмущается Маэми. Вот только монах так же далек от того, чтобы помнить о правилах этикета, как и от того, чтобы очароваться шармом заигрывающей с ним девушки. Его лицо бело, как сметана. — Ты по делу? Или так, от скуки заглянул к нам? — … Вернулись. Эол… нашел ее… — дрожью обрывая каждое произнесенное слово, все же молвит парень. — Нашли… Нашли! Слышала, Сорана? Ее нашли! — радостно лепечет Маэми, сжимая в объятиях все еще не верящую в реальность происходящего подругу. — Нашли. Неужели? — тихо расплывшись в улыбке, Сорана совершенно не замечает, как в уголках глаз появляются слезы. — Это же… замечательно? Нашли! Ура! — подпрыгивая чуть ли не до потолка, неожиданно выкрикивает девушка, хватая Маэми за руку, подначивает ее к выходу. — Пойдем же скорее к ней! Поспешим!       Вторя подруге, и Маэми радостно посмеивается, увлекаясь вслед за ней, не придавая значения застывшему от ужаса и шока лицу вестника, зато ловко обминая его. Сорана спешит так, как рискующий навсегда остаться на необитаемом острове в одиночестве человек за отплывающим кораблем; бежит со всех ног, как не бежала никогда. Нетерпение не дает ей тратить драгоценные минуты на спуск по длинной лестнице башни, что предшествует выходу на витиеватые горные улочки, поэтому монахиня, шумно распахивая дверь, вылетает на ближайшую террасу, что открывает взору прекрасный вид на весь храмовый двор, включая главные ворота. Едва затормозив у балконной ограды, волшебница руками впивается в холодные перила, невольно перегибая туловище через гранитную преграду. — Ну где же?.. Цинда! — что есть духу восклицает она, спугивая близ находившихся птиц. Впрочем, в этот раз ей абсолютно все равно на них. Она с надеждой и воодушевлением осматривается вокруг и до предела распахивает глаза, наконец заметив процессию, идущую внизу.       Появляющиеся на площади и балконах монахи тут же замирают в безмолвии, предусмотрительно закрывая глаза детям, что из интереса выбегают вдогонку за старшими. И до открытия ворот находившиеся внизу, не сговариваясь, расступаются, давая дорогу незнакомому мужчине, идущему за ним старому буйволояку и тянущейся за ним повозке с безжизненно застывшей на ней покойницей. Когда-то симпатичной девушки, которую судьба так жестоко обезобразила почерневшим багром рваных ран и синеющими гематомами на такой же голубовато-бледной, вздувшейся в некоторых местах коже стройного тела, прикрытого серым шерстяным одеялом и жалкими остатками-тряпками когда-то ярких национальных одежд, что верой и правдой служили любимым нарядом; небрежно разметанные, взлохмаченные грязные волосы — сейчас с трудом верится, что они когда-то сияли здоровьем и собирались их владелицей в аккуратный невысокий пучок. Собравшиеся вокруг почитают ее такой же мертвой тишиной и глазами, наполненные шоком, ужасом и скорбью. Идущий позади коляски Эол и на себе ловит эти взгляды, чувствует их, так как те впиваются в кожу спины, пробирают до самих костей. Его тело невольно сковывает озноб. Становится ужасно холодно, и этот холод словно сочится изнутри. Он уже видел смерть ранее, много раз, но в подобных обстоятельствах впервые, и уж точно ни за что в жизни не согласится на повторение. Этот случай совершенно отличается от обнаружения в переулке трущоб мертвого пожилого бедняка, что при жизни, что при смерти одинаково окруженного мошками, или забитого до смерти горе-вора, поплатившегося за неудачную попытку сделать свою жизнь лучше, и от смерти уважаемого пожилого монаха, умиротворенного, почившего в своей постели или на век застывшего в позе лотоса. Разительно отличается от других увиденных им смерть девушки, которой, казалось, еще целый век расти, цвести и пахнуть, что еще два дня назад в прекрасном здравии наверняка смеялась, хмурилась и наслаждалась праздными благами и атмосферой всеобщей радости и веселья. За что же поплатились ее тело и душа?       Кочевник невольно задерживает дыхание и старается не смотреть в почерневшие от печали лица, а только вперед, чтобы не видеть и то, как некоторых людей вокруг него одолевает приступ тошноты с последующим выбрасыванием. Они специально не накрывали покойницу тканью с головой, жестоким, но таким образом упрощая себе задачу с последующими объяснениями. Предстоящий разговор в любом случае не выйдет легким. — О нет, — только и молвит Маэми, всхлипнув и прикрыв рот ладонью, подоспевшая вскоре к своей тринадцатилетней приятельнице. — Только не это, нет… — упивавшаяся поднявшейся волной своих чувств, девушка спешно одергивает себя, вспоминая про стоящую рядом к ней вполоборота Сорану, подозрительно притихшую, поникшую взглядом и головой. Ее непричесанные со вчерашнего дня волосы небрежно спадают на лицо, закрывая его от посторонних взоров. Пытаясь успокоить, прикоснуться к еще по-детски пухлой и нежной девичьей щеке, Маэми аккуратно пробирается рукой сквозь неухоженные длинные пряди. Она вздрагивает, так и не достигнув цели, когда кожу на ее тонком запястье опаляет горячая соленая слеза. — Со… Сорана? — Нет!!! — в мгновение отпрянув от перил и резко запрокинув голову назад, девочка взрывается неистовым криком и слезами. Голосит так, словно в ее голосе сливаются вои тысячи раненных зверей, обездоленных людей. — Нет! Нет! Неправда! Все неправда! Этого не может быть! Цинда жива, ж-и-в-а-а!!! — она кричит и мечется по террасе, словно окончательно слетевшая с катушек истеричка, рвет на себе волосы, пытается испортить свою одежду, хаотично размахивает руками, подчиняя ветер своему безумному помутнению и не давая Маэми не то что коснуться себя, но даже приблизиться. Тоже взявшаяся за покорение старшая подруга все же ловит девочку в кольцо из своих рук, когда монахиня, шатаясь, вскакивает ногами на перила, при своем состоянии и такой высоте рискуя отправиться точно вслед за почившей Циндой в мир иной. — Сораночка, милая, прошу, успокойся, не делай этого! — молит ее Маэми сквозь слезы, что предательской пеленой застилают ясный взор. Она со всей силы, что только была в ее руках, сжимает ткани комбинезона подруги, откидываясь назад, вместе с ней падает на спину, ударяясь о холодную твердыню. Маэми даже не ойкает, так как кажется, что не ощущает боли. Сжатая в крепких тисках соседки Сорана покорно оседает на коленях, но все равно почти обессилено тянется рукой к оставшимся внизу просторам. Оставшейся там, уже в прошлом, Цинде. — Нет… А я знаю! Это не Цинда! Это какая-то незнакомка! — спокойно и почти радостно начинает вдруг Сорана, переходя вскоре на такой же громкий, как и ранее плач, заливистый смех. — Уловка, шутка! Ха-ха-хах! — Все будет хорошо, не нервничай, не нервничай, так. И не смейся, ты меня пугаешь, а ведь и так страшно, и так худо, — в противовес подруге уже откровенно рыдая, говорит Маэми, нервно, а совсем не голубяще оглаживая ее лицо, волосы, плечи, руки, кажется, порой целуя — позже никто из них не сможет точно вспомнить о таких деталях, да и ворвавшиеся в следующие мгновение на террасу старшие монахи и монахини вряд ли уделят сим мелочам пристальное внимание.

****

      Раздавшийся над головой крик словно током проходит сквозь все тело. Дернувшись, мальчик распахивает глаза, сиюминутно вскидывая голову наверх, к источнику тревожных волн. Дневной свет слепит глаза. Спокойно, это кричала всего лишь чайка-боклан. Но спокойней мальчику не становится. Все еще не приспособленные, сонные очи как назло медленно восстанавливают ясность видения и четкость очертаний среды. Птица, серое небо, знакомая лысая голова, нависающая над ним. — Гияцо? — голос Аанга звучит вяло и тихо. Тело и сознание снова вздрагивают, но на этот раз от накативших воспоминаний. Внутри вмиг становится так холодно, но не от холодных вольно гуляющих вокруг ветров, глаза предательски влажнеют, но морские волны, качающее его, словно младенца в люльке, здесь тоже не при чем. — Гияцо! — теперь почти вскрикивает мальчик, в неверии хватая учителя за руку. Старейшина на миг изумляется, после чего расплывается в теплой улыбке. — Я здесь, мой мальчик, — умиротворенно отзывается Гияцо, чуть приобнимая ученика. До своего пробуждения Аанг, свернувшись калачиком, посапывал, уложив голову на колени мужчины. — Вы живы! Как же… как же я испугался! — чуть запинаясь от чувств, признается мальчик, когда разум возрождает в его голове ту ужасную картину: замертво упавшее тело его мудрого друга, которое пронзал тот дивный шар света. Не удержавшись, он заключает дражайшего учителя в объятия, на которые тот с радостью отвечает взаимностью. — Мне показалось, что вы умерли… Ох, какой же это был страшный сон. — Это не сон, Аанг, — мальчик оборачивается на раздавшийся со стороны голос настоятеля храма, в котором вырос Аанг, — Пасанга. Только сейчас юный мастер обращает внимание на окружающий его мир. Чуть подрагивают белые паруса, закрепленные на мачтах; поддаваясь умелым рукам Цэсома и Сакьи, ветер спешно гонит деревянное судно водными просторами. Кроме них и Гияцо, Аангу компанию составляют члены Советов других храмов. Спрятав руки в рукава, некто, прикрыв глаза, восседает в позе лотоса, едва заметно покачиваясь в такт движениям волн, углубленный в медитацию, другой же — тоже замерев в подобном положении — просто блаженно наслаждается запахом и касаниями морского ветра. А кто-то, наслаждаясь окружающей природой, еще и песенку какую-то под нос насвистывает. Еще несколько монахов играют в любимые настольные игры — им всегда найдется место в любом скромном багаже истинного монаха. — Что? Неужели все то действительно случилось?.. — Аанг против воли бледнеет. — Гияцо, как вы себя чувствуете? — Я в полном порядке. — Но вас ранили! — И все же этого отнюдь недостаточно, чтобы убить меня. Ох, Аанг, пусть я телом и стар, мой дух достаточно силен, сознание все еще не достигло состояния абсолютного потока и не сделает этого, пока мой разум будет взволнован невыполненными планами на это бытие. Очень важными планами… Я еще не побывал на фестивале молока в Ба Синг Се. Надеюсь, ты сможешь составить мне компанию! — улыбчиво проговаривает Гияцо, пытаясь долей своей веселости разогнать печальные тучи. — Конечно. Как только выпадет возможность! — Аанг тоже сдержанно улыбается в ответ, но его все равно не отпускают тревожные чувства. — А-а, как вы меня нашли? И что произошло? — мальчик еще раз окидывает пытливым взглядом всех присутствующих на корабле. — Ты не помнишь? — разомкнув ранее прикрытые глаза, спрашивает сидящий неподалеку от юного Аватара глава Северного Храма — мудрейший Панченг. — Не то чтобы… Последнее, что я помню, — это чувство злости, которое буквально ослепило меня. Я… — посмотрев на свою ладонь, Аанг сжимает и разжимает ее, будто проверяя: ему ли принадлежит контроль над конечностями. — Потом я словно абсолютно перестал себя контролировать. Я был там, в моем теле, в том моменте, но в тоже время мной управлял кто-то другой. Я не видел ничего вокруг. Белая искра — и пропасть, а после помню только, что проснулся на коленях у монаха Гияцо, — объясняется Аанг, накрывая слегка покалывающую в области висков голову ладонью. — Во время завершающего праздник Посвящения Аватара концерта я обеспокоился тем, что долго не мог найти тебя, мой ученик. Обойдя долину, я решил обратиться за помощью к другим мудрецам. Вместе мы отправились в горы на твои поиски. Там повстречали воспитанниц из Восточного Храма, об одной из них мы как-то беседовали с тобой. — Ты о Ксие? — хотя Аанг с Гияцо ранее успел обсудить едва ли не каждую из жительниц Восточного Храма, имя черноволосой телохранительницы непроизвольно срывается из его уст. — Да, кажется, это была она. Ксия и ее приятельницы поведали нам, что тебя украл Мастер Ютакка, после чего мы отослали девочек обратно в храм, а сами поспешили в ближайшую бухту. Оказавшись в открытом море, ведомые внутренним духовным компасом, мы нашли правильный путь и напали на след нужного корабля народа Огня. — Народ Огня? Зачем я им? Один из стражников на корабле назвал меня «врагом» и сказал, что Хозяин Огня желает заключить меня в темницу. Но я же ничего не сделал! Я не понимаю, почему Ютакка так поступил со мной, — уповая на мудрость лет собравшихся вокруг него монахов, Аанг решает задать им вопросы, коими терзался сам, пока находился в темноте неуютной камеры крейсера. — Потому что идет война, Аанг. — И что? Я же лично ни с кем не воюю. И наш народ со всеми дружен, разве нет? — приведенный Пасангом краткий обоснуй кажется мальчику недостаточно исчерпывающим, чтобы стать средством избавления от терзающего его душу негодования. — Аанг, помнишь, я говорил о стремительно изменяющемся мире? — начинает Гияцо и, лишь дождавшись кивка мальчика, продолжает речь: — Ты Аватар, до этого безучастный в войне, теперь же события жизни вынуждают тебя вмешаться, дабы восстановить утраченный баланс и пошатнувшиеся весы гармонии. — Мы знали, что так будет, поэтому и сообщили о твоем предназначении раньше положенного. Ранее, чем ты достиг совершеннолетия. Мы раскаиваемся и сожалеем о своем принятом ранее решении перевести тебя в Восточный Храм, — через привычную непоколебимость главы Южного Храма Пасанга едва, но пробирается грусть и раскаяние. — Ничего! Вы ведь не могли точно предвидеть, что так случится! — что греха таить, изначально и Аанг был глубоко опечален необходимостью покидать родной храм, из которого ранее он отлучался совсем ненадолго, только для путешествий по миру в рамках участия в паломничестве. Однако со временем мальчик и в переезде на новое месте нашел кое-что хорошее, поэтому в своих подбадриваниях был искренним, как и почти всегда. — Кстати, а где мудрейшая настоятельница Ринпоче и другие? — неловко, но только сейчас Аанг подмечает, что среди собравшихся на паруснике монахов нет мудрецов из Восточного Храма. Что же, внимательность — пока еще не его сильная сторона. — Члены Совета Ринпоче находятся под присмотром в Восточном Храме, — неопределенно хмыкает Таши. — Возможно, вы хотели сказать: «присматривают за порядком в Восточном Храме», так ведь? — Я все правильно сказал, — не совсем сдержанно и не совсем добро отзывается Таши, не вдохновленный тем, что его поправляет малец. Пускай тот и есть Аватар. — … Мы не ожидали, что вражеские силы начнут действовать столь стремительно. Как и неприятно удивлены — осознанным или нет — содействием им со стороны тех, кто был удостоен доверия общины. — Подождите, то есть… — начинает Аанг, но довольно спешно обрывает свою же речь, трансформировав мысль во внутренний монолог. Так значит, Ютакка не сам все устроил и спланировал, Ксия не пряталась за общими фразами и фраза «все предали» относилась действительно и к старейшинам в Восточном Храме?! — Невероятно! — конечно, предательство мудрейших, по сути в полной мере контролирующих порядок в храме, — это тот самый недостающий пазл, логично дополняющий картинку. Однако до сей поры живущая в нем абсолютная вера в праведность мудрецов его народа, добровольное и искреннее преклонение перед их всеми признанной разумностью и душевной чистотой упрямо противилась такой действительности. — Это прискорбно, но не стоит унывать. Невероятно — это то, что ты впервые вошел в состояние Аватара… — … Особое ресурсное состояние, что позволят тебе обрести небывалую мощь, — ловко перехватив мысль начавшего говорить монаха Гияцо, продолжает Панченг. — Когда власть над телом Аватара принадлежит главным образом не человеку, а великому духу добра, что нашел приют в твоем человеческом воплощении. Тебе уже рассказывали о твоих возможностях в случае, если тебе удастся все же обрести контроль над собой и своей магией в этом состояние? — чуть поразмыслив, Аанг сдержанно кивает, отнимая у своих учителей потребность объясняться. — Это хорошо… — Как и то, что благодаря тебе Таши не просто так прокатался на лодочках, — по-доброму посмеиваясь, говорит немолодой тучный, но, как кажется Аангу, очень добрый и жизнерадостный монах из Совета Северного Храма Воздуха — Цэсом. — О да. Благодарю, бороздения морских просторов в висящую в воздухе непогоду — очень достойное потраченного времени занятие, — саркастично отзывается Таши, хмуря брови. — Ну, достойное-недостойное, а мне понравилось! Битва была веселой, жаль только пострадавших, — изначальное веселье Цэсома вмиг сменяется грустью. — Так многие были вынуждены искупаться в холодном море — как бы всерьез не позаболевали. А то, право, жаль ребят. Они ведь не виноваты в том, что заблудились в суетливой тьме, пошли по пути подражания лжеправедникам. — Жизнь есть страдание. Им нужно это принять, усваивая свой урок, — начинает вдруг Сакья, отвлекаясь от своей предыдущей деятельности. — Страдания есть последствия наших желаний. Увы, наше тело и дух земной неисправимо чего-то желают. Кто знает, с чего мы должны начать великий путь избавления и очищения… — … Неизвестно это, но мне ведомо, что так-то усмирить отряд не слишком опытных солдат было под силу и двум членам Советов, хотя я предполагаю, что любой мастер воздушного покорения с этим справился бы и в одиночку. Это если не брать в расчет Гияцо. Без обид, мудрейший, для сегодня это объективно. Сражались все, а ранили только тебя. Как же так? — Что же, что же. О каких обидах речь, мудрейший Таши? Навыки уклонения и бдительность порой подводят, увы. Ну, на всякого мудреца довольно простоты, — не унывая, разводит руками любимый учитель юного Аватара, заставляя до этого взгрустнувшего Аанга тоже расплыться в улыбке. — Во всяком случае, считаю принятое решение о коллективной кампании верным. Потому что с защитой людей, утихомириванием разрушительной силы Аватара и поднятого им цунами справиться возможно было только вместе, — слушая слова главы Южного Храма Пасанга, Аанг несколько раз против воли меняется в лице. Шок, тревога, сожаление, вина и стыд — повсеместно сменяются гримасы на его лице, но каждая эмоция, не исчезая до конца, оставляет свой след если не на лице, то уж точно в душе. — … Я… правда сделал это? Ох, я не хотел, мне так жаль… — Не обвиняй себя, Аанг, главное, что сейчас все в порядке, — понурившая голова мальчика снова вздымается, когда Гияцо дарует ему свою поддержку, не сильно сжимая еще не ставшие мужественно широкими плечи юного Аватара. — Ты научишься, а здесь каждый поможет тебе на твоем пути, — Аанг, проследив за обрисовавшей горизонтальный полукруг рукой учителя, поочередно всматривается в лица сидящих перед ним мудрецов. Ему так хочется просто улыбнуться и знать, что руки людей, сидящих перед ним, сколь же умелы, столь и надежны. «Ринпоче… ведь тоже была одной из них. Казалась такой же». Ринпоче — так много лет глава самого намоленного и духовного из их храмов — она должна быть едва ли не святой! Сомнения — черви, проевшие едва заметную, но щель во плоти его яблока-души. Хочется — не получается. Но он все равно улыбается — так неискренне и неправдоподобно; и все равно надеется, что, даже раскусив фальшь, члены Советов все спишут на подавленное состояние мальчика. — Ну, что же! А сейчас, мудрейшие, полагаю, пришло время насытить тела пищей, — задорно речет Цэсом. С самыми серьезными лицами монахи согласно кивают, после чего один за другим начинают изымать из широких рукавов порции риса, аккуратно завернутые в банановые листья. Аватар с упоением глядит на них и начинает посматривать на свой рукав. Вздыхает, разочаровавшись, что рукав комбинезона кочевника-ребенка слишком узок. Даже конфеты там не спрячешь — Аанг пробовал.       Желудок голодно урчит, а глаз радуется, когда Гияцо в следующий миг предлагает юному Аватару припасенную специально для него порцию. Казалось бы, привычная пища, но в этот раз она кажется мальчику необычайно вкусной. — … Сакья, отведайте и вы съестного. — Благодарю, но воздержусь, — с улыбкой молвит настоятельница Западного Храма, вежливо отказываясь от предложенного Панченгом блюда. — Не голодна… — Зря вы так, мудрейшая. На празднике я как раз обратил внимание, что и монахини ваши ничего не едят. Худенькие все такие — не гоже так! Юные сестры расти не будут, — не удерживается от комментария Цэсом. — У них особая диета — основа их духовного пути, — с загадочной улыбкой проговаривает старушка и поворачивает голову в сторону приближавшихся к ним земель, что едва просматриваются сквозь туман. Аанг и сам невольно обращает взор в эту даль. Он видит, как среди далеких горных пиков выглядывают не менее острые пики крыш беленых храмов. Над храмами, стены которых ранее казались ему неприступной обителью безопасности, чернеют скверные тучи. Будет дождь, и будет буря.       Аанг не ошибается в своем предположении — первая холодная капля настигает его во время их поднятия на гору. Она падает мальчику на нос, другая же — скатывается по щеке, так удивительно похожа в своем пути на слезу. Вздрогнув, Аватар создает над собой и мудрецами небольшой защитный водный барьер — очень полезная на практике техника, которой его обучил Ютакка.       Когда врата храмового двора открываются перед ним, юный мастер невольно вспоминает, каково это было, когда он впервые пожаловал сюда на проживание. Тогда мальчик торжественно прилетел на бизоне, спустился на эту священную землю с небес, сейчас же — поднялся с низов. В тот день погода была чуднейшая — почти бабье лето, что удивительно для середины октября. Сейчас же — нещадный ноябрьский ливень. Аангу так и хочется прокричать ввысь: отчего столь изобильно и горько плачут небеса? Правда его плащ, как и тогда, не оставляет в покое ветер. И это не единственное сходство.       С окна башни, как и в тот день, звучит рог Цунги. Только вот исполненный на инструменте мотив не приходится Аангу по вкусу. Он печальный, нагнетающий, скорбящий. Делая шаг за шагом, мальчик обращает взгляд на монахов, как и тогда вышедших встретить Аватара. Но приветствуют они безрадостно, лица черные, глаза безжизненные, не защищенные от небесных слез и словно не так давно умытые собственными. — Что произошло? Что с вами всеми такое? — Аватар сглатывает вдруг появившийся в горле ком. Тянется ниточка, башни, окна и террасы соединяют гирлянды флажков. Особых, молитвенных флажков, появление которых в убранстве воздушных храмов всегда обозначает либо великую радость, либо горестную утрату. Аанг с непониманием оборачивается на Гияцо, но не роняет ни слова: лик учителя словно тоже поддался каким-то чарам, опечален и смирен, как и лица других монахов, что еще полчаса назад искрились совершенно разнообразными эмоциями, сейчас же — все как один — понуры. — Ксия! — Аанг не подбегает к ней, она сама, выйдя вперед из расступавшейся на его пути толпы, подходит к нему. Они несколько мгновений безмолвно — лишь под звуки дождя и рога Цунги — всматриваются в глаза друг друга, прежде чем девочка решается с ним заговорить. — Когда вы с Ютаккой исчезли с территории храма, Цинда последовала за вами. Но сама так и не вернулась. Она мертва, Аанг… — как в предсказуемом романе, в страшном сне, словам Ксии вторит разразившая небо яркой трещиной молния и шок на лице мальчика. Гремит — и Аватар вместе с ветром ринется вперед, оставив далеко позади неспешных компаньонов.       Двери ритуального зала не нуждаются в отворении. Они уже распахнуты, посему, даже не успев войти в помещение, Аанг становится свидетелем чтения сутр из Книги мертвых над телом, искусственно, но, как и подобает традициям, усаженного в позу лотоса. Так, чтобы покойница могла внутренним глазом видеть каждого, кто явится почтить ее память. Только внутренним, потому что наружными… Взгляд серых очей Аанга впивается в когда-то симпатичное лицо с точеными чертами, мальчик и долго-долго смотрит. Он не отдает себе в дальнейшем отчета за неприостановившуюся поступь и освобождается от странного транса, только когда его тело натыкается на деревянную балюстраду. Ту самую, около которой уже стоит Сорана. Не моргая, она, как и Аанг, оцепенев, всматривается в одну точку на теле уже покойной подруги. — Цинда… Как же жаль… И жаль, что я опоздал даже на прощальную процессию, — пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы, качает головой мальчик. — Как это ужасно! — Ужасно? Лучше б ты вообще не приходил… — Сорана говорит это так тихо, что юный Аватар не сразу воспринимает ее слова. — Сорана? О чем ты? Цинда ведь была и моим другом тоже! Как можно… — … Не приходил, не приходил… — но девочка остается глуха к его пояснениям. Странно, заворожено, не прерываясь на диалог с ним, повторяет она: — … Не приходил никогда. Никогда не приходил в наши земли. Разве ты не видишь? Ты принес с собой смерть! — дрожь, трепет. Аанга бросает в жар и холод от взгляда ее медленно повернувшейся в его сторону головы. — О чем ты говоришь? В чем я виноват? Я же не хотел этого, ничего не сделал!.. — Кат пришел за тобой. Он должен был принести смерть тебе, но принес ее Цинде. Ты — причина, значит, ты — убийца! — одержимая своей болью, шипит девушка, выплевывает последние слова ему в лицо. Она обнимает себя своими же руками, стискивает их, впивается так сильно, так старательно. Как наверняка хотела бы впиться в его шею. И возможно, лучше бы впилась… Чем говорила в адрес Аанга такие страшные обвинения. — Я бы никогда не отнял жизнь!.. — Убийца! Убийца! Ненавижу!!! — она замахивается — и Аанг инстинктивно отшатывается, готовясь дрожащими руками отразить удар. Но не он настигает Аватара — монахиня просто впивается в его комбинезон, ногтями сквозь тонкую ткань ранит кожу плеч. Обездвиживает и сама сползает вниз по его одеждам. Царапает и оседает у его ног. Не отпускает. Ее — безумие нагрянувшего горя, а она — его. Его, и без того скованного потрясением. Девушка кричит. Громко, оглушая Аанга и заглушая беспрерывно лившиеся из уст старейшин слова сутр.       Но ведущие процессию не запинаются — не имеют права отвлечься от ритуала. На Соранин возглас с улицы стекаются монахи, отрывают наконец юродивую от одежд Аватара. — Прийди в себя, сестра Сорана. Прекрати чувствам губить себя и свой разум. Аватар Аанг ни в чем не повинен… Цинда сама окончила свою жизнь. — Что?.. Что вы такое сказали, сестра Язинга? — словно шарнирная кукла, девочка поворачивает голову с затуманенным взором и разумом в сторону старой монахини, которая в мирное время хранит покой библиотеки, почти беспрерывно пребывая в медитации. — Твоя подруга пожелала преподнести свое тело в дар речной «твари», рекой очистить душу от грехов своих, позволяя себе подняться утренним туманом опосля и закончить метаморфозу, воспарив вольным ветром. Избавиться от земных страданий, — вторит коллеге вошедшая в храм не менее старая сестра Сакья — настоятельница Западного Храма. Соране начинает казаться, что от горя рассудок терять здесь начала совсем не она. — Увы, это похоже на правду, — в противовес громко заявленным ранее высказываниям, Гияцо, также появившийся в зале, излагает свою мысль тихо, сдержанно и с сожалением. — Во время осмотра сестры выявили воду в легких покойной. Это означает, что, оказавшись в реке, она еще дышала, а многие увечья не дают сомневаться в том, что твоя сестра падала с высоты. — Я знаю эту девочку с малого, — берет слово сестра Ома. — Она всегда была талантлива, в стараниях и труде постижения мастерства стихии — упорна. Невозможно, чтобы при таких данных волшебница воздуха умерла от того, что кто-то столкнул ее с горы. Да и в более раннем возрасте покорение стихии в таких случаях — это уже безусловный рефлекс. — … Рефлекс, которому может противостоять только сила воли и твердость намерения закончить это существование именно так и именно в тот миг. — Цинда не самоубийца! — в сердцах не тише прежнего голосит Сорана. О чем они вообще говорят? Неужели сговорились? Неужто спятили? — Она любила эту жизнь. Так сильно, как никто другой. Я ее знаю! — … Ты думаешь, что знала ее, но не можешь уверяться в своей ложной правоте, когда все говорит об обратном… — И не стоит так кричать. Единственное, что ты можешь сделать для покойной, — это смирением перед ее последним выбором и молчаливым поклоном выразить свою благодарность и благоволение ей. Тебе нужно успокоится, сестра Сорана, и не мешать церемонии, — подошедшие к сидевшей на холодном полу девочке монахи пытаются поднять ее. Словно одичав, Сорана резко отмахивается от их морщинистых рук. Ее светло-серые выпученные глаза мечутся между их лицами. Такими спокойными, как и голоса. Их словно вообще ничего не трогает, будто не случилось ничего из ряда вон выходящего. Обыденность. Хочется зажмуриться, закрыть уши и не слышать. Словно с задором издеваясь над бедной девочкой, ее воображение слишком пестро разрисовывает всплывающие перед зажмуренными глазами картинки: не пройдет и получаса, как эти мудрые монахи в своем умиротворенном равнодушии вернуться к дурацким беседам, медитациям и играм в пай-шо. И не вспомнят о ее Цинде. Будто ее и никогда не было.       Сорану мутит. Тошнит от всех этих лиц и чуши, что заливают ей в уши. Размашисто открестившись от рук, она вскакивает на ноги и выбегает прочь из зала. Закрыв ладонями уши, она кричит. Снова кричит. Надеясь, что если ее голос не заглушит боли, то уж попытается заглушить эти голоса вокруг.       Девичий крик, протяжные похоронные напевы, осуждающая и обсуждающая молва. Так шумно вокруг Аанга. Это должно раздражать, но не раздражает. Все они, весь окружающий мир кажется ему далеким, блеклым и невыразительный. Нет ничего громче эха в голове, вновь и вновь вторящего ему Сораниным голосом «Ты убийца!». Все его тело застывает в одной позе, взгляд — в одной точке. Мальчик даже не вздрагивает, когда, подкравшись сзади, Гияцо заключает его в объятия. — Ты не виноват. Не принимай слова этой запутавшейся девочки близко к сердцу. Она и сама вскоре поймет, как неправа… — … но Аанг глух к словам учителя. Потому что он убийца. Он виноват…