L'airsailles | Близкие небеса

      И снова бег, и снова ливень. Дышать трудно, а видеть еще труднее. Поэтому она жмурит глаза и просто бежит. Сорана не знает еще куда точно, но просто подальше отсюда. Подальше от юродивого двора. Прочь!       Аккуратно выложенная белым камнем аллея сменяется едва протоптанной горной дорожкой, которая с каждой новой милей редеет. Вверх. Она со всех ног бежит по скалистой узкой тропе, не сбавляя скорости, даже когда дорога ведет ее вдоль обрыва крутой горы. Ноги то и дело небрежно тревожат мелкие камни, заставляя те осыпаться со скалы и исчезать где-то в тумане, припавшем к земле. Словно отчаянный канатоходец, она бежит и не думает о том, чем может обернуться каждый неосторожный шаг. Хотя даже если б она и задумалась об исходе, то все равно б не сбавила скорость. Сорвется — сможет взлететь. Если нет — ну и к Коху. — К Коху такую жизнь! —и все же она приостанавливается, когда скалистое ответвление от горы, торчащее, словно клюв хищной птицы или лезвие меча без ножен, обрывается. Она застывает на самом кончике этого застывшего в вечности ножа. Внутри вновь что-то переворачивается: будто осколок айсберга, погрузившись под воду, вдруг обращается на раскаленное масло и всплывает на поверхность. Сорана поднимает глаза — от ее криков содрогнулась снежная вершина.       Промокшую до нитки одежду с особенной неприязнью обдувает ветер. Он не гостеприимен к покорителям горных пиков. В мягких каплях дождя ощущаются льдинки. Они мелко, но метко и часто бьют по голове, спине, плечам и даже стопам. Неприятно отрезвляюще. Сорана впервые за все время своей пробежки ощущает, что ей ужасно холодно. Гнев больше не поддерживает внутренний огонь. Он задут, а без него становится так пусто и горько. Жалость. Обида. Почему все так?       Будто действительно сраженная дождевыми пулями, Сорана оседает на том самом краю. Прижимает колени к себе, заключая их в кольцо своих рук. Слезы никто не приглашает. Они почти всегда появляются без разрешения.       Монахиня всматривается в туманный обрыв перед собой. Подумать только — всего шаг, усилие воли — и Цинда… Сорана последует за ней. Они не просто сестры, а родные души, лучшие подруги — всегда должны быть вместе. — Что? Нравится вид? — тело, уже почти привыкшее к холоду, почти не реагирует на непогоду, но содрогается от раздавшегося вдруг совсем рядом мужского голоса.       Сорана оборачивается на неожиданного компаньона. Моргнув три раза, чтобы избавить глаза от слезной пелены, беглянка молча и с изумлением наблюдает за его действиями. Из-за громкого ливня, ветров и собственных эмоций она не расслышала чужого приближения раннее.       Резким движением Маонг с силой впечатывает в рассыпчатую неплодовитую почву деревянный стержень предусмотрительно раскрытого планера, чтобы тот походил на своеобразный навес. Сорана вновь вздрагивает, но теперь от неожиданно прекратившейся пытки природного явления и ощущения тепла, которым медленно, но верно начинает одаривать тело тяжелый шерстяной плед, волею мужчины накрывший ее с головой. — Что ты… вы здесь делаете? — осипшим голосом наконец вопрошает девочка, не смещая глаз с усевшегося рядом с ней монаха. Отзеркаливая ее, он тоже обнимает колени и даже так же само, как это по нужде делала мгновение назад она, прочищает горло, прежде чем начать говорить. — Хороший вопрос… А ты что? — Сорана не отвечает в привычной ей манере. Как-то совершенно не то настроение, никак не подходящее для ведения бессодержательных бесед. Она просто поводит плечами, непроизвольно оттопыривает губу и переводит отрешенный взор куда-то вдаль, показывая свою долю пренебрежения и равнодушия и к нему, и к их разговору. О духи, монах и этот жест повторяет за ней — ей же боковым зрением видно — до чего впопад, что девушка, даже вопреки своему смятению, не удерживает усмешки. — Пытаетесь показать меня со стороны? Зря стараетесь. Мне это не нужно, — она шмыгает носом и почему-то до последнего где-то внутри дожидается, когда Маонг повторит. Но он лишь запоздало усмехается. И замолкает. — Кто вы и что вам от меня нужно? — Мое имя Маонг. Может, слышала о таком? — когда он представляется, в душе Сораны лопает еще одна натянутая ранее до предела струна. — … Конечно, слышала. Моя подруга Цинда как-то рассказывала мне о вас. Кажется, однажды вы с ней перекинулись несколькими фразам. Да и я вас уже видела… Хоть и не припомню обстоятельства, — молвит Сорана, еще раз пробежавшись взглядом по чертам его лица. Хоть монахи и несколько раз в каждом году съезжаются для совместных мероприятий, мало кто с ее однолеток может поименно назвать и помнить лица каждого кочевника из других храмов. Во всяком случае, девушка сходу не припомнила средь своих знакомых никого настолько общительного. — Оу, тогда мы и с тобой почти знакомы! Назови-ка свое имя, может, и я о тебе что-то слышал. — Я… Сорана, — вяло и неуверенно отзывается девушка. Ее впервые не трогает чужой энтузиазм. — Что же, если честно, так сходу и не припомню… Однако рад теперь уже полноценному знакомству, — с дружелюбной улыбкой легендарный маг протягивает Соране руку. Для рукопожатия? Странный жест. Впрочем, как и мужчина, расположившийся с ней под одним большим раскрытым планером. — Ну же, смелей! Это просто товарищеское приветствие. Не более, — заметив ее замешательство, мужчина подзадоривает монахиню словами и еще более широкой улыбкой. Это имеет свои плоды: ненадолго разомкнув кольцо своих рук, девушка все же отвечает на его жест. — … Спасибо за плед. И планер. — Та-а! — только и отмахивается Маонг, меняя позу ног. Для, по-видимому, большего удобства он скрещивает их. — Как вы меня нашли? — Случайно услышал. Честно говоря, тебя сложно было не услышать. Но знаешь, что еще сложнее было? — мужчина дает ответ прежде, чем Сорана успевает как-то отреагировать. Вопрос был риторическим. — Угнаться за тобой. Вот серьезно, молодец, очень быстро бегаешь. На столь длительную дистанцию без перерыва и почти без отдышки. Занималась бегом специально? — Да. Когда готовилась к соревнованиям, — все с таким же чуждым ее обычно порывистой натуре опустошенным равнодушием отзывается уроженка Восточного Храма. — Тогда мне кажется, я уже знаю, где мы с тобой в последний раз свиделись, — удовлетворение от подтверждения догадки незаметно придает его улыбке еще больше лучезарности, а всему его образу обаятельности. — Любишь спорт? — Не знаю. Ничего не люблю, — чуть поразмыслив, дополняет Сорана. — Оу, и с давних пор? — Нет… Не знаю. — Куда путь держишь? — его вопрос раздается спустя небольшую молчаливую паузу, которой ей было вполне достаточно, чтобы вновь углубиться в себя. — … Что? — их взгляды скрещиваются. Сорана сквозь поволоку собственных остаточных эмоций пытается разглядеть мотивы нагнавшего ее монаха, что вдруг стал проявлять небывалый интерес к ее персоне. В былые времена это бы непременно заставило ее смущаться и чуток торжествовать. Самую малость, но это бы потешило ее эго, улучшило настроение. А сейчас как-то все равно. После всего случившегося действительно все равно. Не хочется. Ничего не хочется. Ранее Сорана и не знала, что так бывает. Не хочется ни чувствовать что-либо, ни видеть кого-либо, ни разговаривать, ни даже молчать. И все же она зачем-то поддерживает эту беседу. Воспитание и благодарность взыграли, наверное. — Ты ведь не планируешь на этой скалистой горе созерцать вечность до поры, пока тело не мумифицируется? — саркастично, с нотками пренебрежения молвит Маонг. Это кажется Соране немного странным, так как приведенный им пример вполне реальный и относительно распространенный опыт среди народа. — Ну или пока не окоченеешь от холода. Так ведь? Свой путь ты видишь длиннее этого. — Не знаю. Мне кажется я ничего уже не вижу… И я не знаю, куда я шла. Просто прочь отсюда. Подальше… — Но это же твой дом. Разве есть у тебя где-нибудь еще один? — Нет. Это больше не дом для меня. В нем нет Цинды… — против воли она снова всхлипывает. Кутается в плед потеснее, будто действительно верит, что тот способен утаить ее опять задрожавший голос. — Цинда — это та девушка?.. — Сорана не отвечает, только поджимает губу и снова умывается слезами. Впрочем, такой молчаливый ответ для Маонга красноречивее всяких слов. — Она твой единственный друг? Единственный дорогой человек в том месте? — Нет… Но самый близкий… — монахиня понижает тон до шепота. — И все же не единственный, кто в твоем сердце. О судьбе которого ты переживаешь, — желая возразить, Сорана засматривается в удивительно зеленые глаза собеседника, на ходу себя приостанавливая, потратив все-таки время на раздумья. А ведь и правда, не единственный… Волшебница всегда была душой компании, у нее на самом деле много подруг и друзей. С кем-то она дружна в большей степени, с кем-то — в меньшей, но у нее всегда был стойкий интерес к жизни приятелей. Не просто любопытство, но и сопереживание, волнение… Все это все же было. Осталось ли? — Как буря после утраты стихнет, ты сможешь ответить на этот вопрос. Возможно, немного изменишь свое виденье… — … Я не забуду и не отпущу Цинду! — вновь срывается девочка, когда ей кажется, что в речах монаха она улавливает уже знакомый мотив. — Моя сестра не стала никаким ветром, не хотела она этого. У нее были большие планы на эту жизнь! Хоть она и мечтала о путешествии в Мир Духов, но… Это должно было произойти только после встречи со всеми ее земными кумирами, не раньше! Она хотела познать счастье сперва в этом мире… Я знаю! Это было убийство — и не надо убеждать меня в обратном! — Это было убийство, — в противовес ее горячности, спокойно, но утвердительно проговаривает мужчина. — Я в этом более чем уверен. Напрямую или косвенно, но к этому событию приложили руку другие. Те другие, которые, поклявшись на Кодексе беречь жизни и благо наших сестер и братьев, нарушили слово. И на этот раз винные не просто покаются. Этого мало. Они будут справедливо и сурово наказаны. Вместе мы сделаем все для этого. Так что, прошу тебя, девочка, — его руки неспешно и совсем не больно, но весьма ощутимо даже через плотную ткань пледа сжимают ее плечики. — Никогда не забывай о Цинде, помни ее нрав и судьбу, всегда держи в мыслях, смотри в оба. Но при этом не отворачивайся и не открещивайся от тех других, кто дорог тебе. Цинду не вернуть, это кусочек боли внутри тебя, не дай ему бездарно гнить, отравляя твое нутро. Преврати свою боль в оружие — и не допусти подобной горестной участи для остальных важных тебе людей. Тех близких людей, которые волнуются и ждут тебя дома, в храме. Потому что, куда б ты ни сбежала, как далеко, я знаю, что это место так и останется для тебя домом. Истинным домом. Отчим домом. Давай вместе изменим его к лучшему? — … Да, — поначалу запнувшись, все же отвечает Сорана. — Но как? Что мы можем сделать? Что я могу сделать? — сквозь неутертые слезы несмелым лучом скользит надежда. Все так же обнимая колени, она вздымает голову и взгляд вместе с поднявшимся на ноги монахом из Северного Воздушного Святилища. — Для начала собери, пожалуйста, как можно больше тех сестер, которым доверяешь и которым тоже не чужда забота и обеспокоенность по поводу судьбы воздушного общества, — изъяв из потайного кармана длинного плаща небольшой обрывок пожелтевшей бумаги, Маонг протягивает его девочке. Наблюдая за тем, как ее глаза начинают бегать по непримечательно выведенным на листочке иероглифам, мужчина снова расплывается в улыбке. — У меня… нас есть несколько идей, которыми я хочу поделиться. — … Место встречи: храмовые катакомбы? — Не знала об их существовании? — Знала. Хоть в то место и непринято водить детей на экскурсии, нам с сестрами удавалось порой там бывать. Но как же старейшины? Туда ведь вообще-то нельзя ходить, и толпа точно не ускользнет незамеченной сквозь них. Или же они?.. — Сорана обрывает свою речь на полуслове, в удивленном ожидании заиграв бровями. — … Время, — он кратко улыбается, после чего лицо Молодой Легенды возвращает былую серьезность. — Время нашего собрания почти точно совпадает с их. В тот день и час старейшинам будет просто не до нас. Так что, ты не забудешь? — он снова протягивает юной воспитаннице Восточного Храма свою руку, наконец предлагая и ей подняться на ноги. — …Не забуду, — в этот раз Сорана без промедления принимает его ладонь. Не забуду… Не отпущу…       Мысленно девушка оспаривает всплывший в памяти текст из похоронных сутр, даже когда те прекращают начитывать над покойницей. Тело Цинды оставляют посреди специальной погребальной площадки в сердце горного хребта, что относительно далеко от их привычного жилища, и Соране приходится вместе со всеми наблюдать за происходящим с соседних холмов, чтобы не спугнуть слетевшихся на запах мертвечины стервятников-орлов. Благословив погибшую на новый путь молитвой, монахи традиционно вверяют тело своей сестры когтям и клювам хищных горных птиц, а душу ее невидимым рукам бесконечной Вселенной и вечным духам-проводникам.       Стоящая близ Сораны Маэми то и дело всхлипывает, почти каждую минуту подтирая слезы. Но каждый раз — впустую. Сама же Сорана не плачет — вычерпан запас соленой жидкости, не голосит — после истерик минувших дней и прогулок под дождем и градом говорить более не в ее силах. Совершенно охрипла, оттого все, что монахиня может — шептать и покашливать, когда держать в себе это становится невыносимо, но в основном молчать.       На холмах, окружающих площадку, народу побольше, чем птиц, но людей не слышно. Без сомнений, мало кто из тех, кто свидетельствует зрелище, в душе сейчас так же безмолвен, а вот снаружи — все, как один, затаивают дыхание. Кому-то просто нечего сказать окружающим его людям, а кто-то, словно хищник, выследив добычу, затаился в ожидании, готовясь к тому самому, финальному прыжку.

***

      Даже после полярной ночи наступает день, даже после длительного ливня рано или поздно показывается солнце, чтобы осушить лужи. Однако не всегда солнце — предвестник радости. Сегодня оно в кои-то веки освещает землю своим холодным сиянием и замирает судьей в высоком небесном кресле. Даже ветер стих, словно тоже желал расслышать ход беседы внепланового собрания, на котором впервые собрались без исключения всё старые мастера воздушной нации. Вот уж без преувеличений никто из восседавших на своеобразных деревянных трибунах ныне не ожидал, что в столь скорый час окажется на подобном мероприятии, посвящённом не самым приятным темам для обсуждений.       Битый час не угасают дебаты. Старики без охоты распивают чай, но и тот сегодня не дарует умиротворения. — … О чем вы думали, приветствуя на священных землях столь подозрительного человека? — … Поручив вам поиск учителя водной магии для Аватара, мы уповали на то, что можем положиться на вашу мудрость. Как это понимать? — … Как вы предлагаете вас судить? — Отставка Совета! Что тут думать? — Вы не вправе требовать отставки Восточного правительства, как и в целом велеть нам, что делать, мудрейший Таши. Ибо мы с вами управляем независимыми институциями, подчинить которые способен только Монашеский кодекс. Согласно ему ничего ныне не может привести к расформированию уполномоченного Совета, извольте, — не столько спокойно, сколько уже устало парирует Ринпоче. Как жаль, что она не может пренебречь их претензиями, так как конкретно в этой ситуации уход на берег безмолвия, вероятно, сыграет против нее. — Это так, настоятельница Ринпоче. По Кодексу единственная сила, доступная нам как справедливым наблюдателям, — это прошение, — поддерживая мысль ранее высказавшегося Таши, проговаривает глава Южного Храма Пасанг. — Мы настоятельно просим членов действующего Совета Священного Восточного Святилища Воздуха покинуть управленческие кресла по своей доброй воле! — А мы единогласно отвергаем просьбу, — вступает в разговор сестра Ома. — Потому что, все еще заботясь о жителях нашего храма, осознаем, что полноценно заменить нас здесь пока что объективно некому. — Без доказательств такая оценка положения не может претендовать на объективность, — фыркает Таши. — Следуя вашим умозаключениям, сомнению можно поддать и любое из возможных доказательств, — усмехнувшись, отзывается член Северного Храма Воздуха. Цэсом искренне верил, что доля юмора поможет снизить накал обстановки, но по итогу в ответ получает лишь презрительный взор низкорослого монаха с козлиной бородкой, оскорбившегося его словами. Сидевший около них Гияцо, наблюдая за краткой перепалкой, мягко и улыбчиво похлопывает Таши по плечу, пытаясь отвлечь того от построения теорий, кто, как и кого здесь собирается предать. Бывший наставник Аанга с юных лет осведомлен об особой любви коллеги к построению теорий никогда не существовавших заговоров. — … Но кто-то в любом случае должен понести ответственность за случившееся, — важно и несколько надменно речет настоятель Северного Храма — Панченг. — Жизнь человека, Аватара — особы государственной важности на политической арене включительно — была поставлена под угрозу. Своеволие в виде несогласованной с другими советами депортации юного Аватара за пределы храмовых территорий может претендовать на преступление, ибо это есть посягание на мир и гармонию среди держав и общин людей и духов. — Я готова взять на себя вину за все произошедшее, — отвечает Ринпоче. Если не вникать в суть слов, а оценивать ситуацию просто по ее интонации и гордо вздернутом подбородке, то никто и никогда не сможет сказать, что монахиня сейчас ощущает вину и раскаивается. Наблюдавший за ней Аватар Аанг, впервые официально присутствующий на подобного рода собрании, невольно дается диву — способна ли эта женщина вообще склонить перед кем-то голову? — Как вы обоснуете ваше немудрое решение? — Немудрое — никак. Ошибочное — все той же заботой о миролюбивых идеалах нашего общества, хрупкой гармонии его блага и словами древнего писания: из двух зол выбирают меньшее. — Из двух зол не выбирают, — растягивая морщинистые губы в усмешке, проговаривает глава Западного Храма — Сакья. Она, как и всегда, изредка вступает в разговор, больше слушает. — Чтобы что-то получить, порой нужно чем-то пожертвовать. Враг был у ворот, и, если б я проигнорировала поставленные мне требования… Совершенно точно Хозяин Огня Созин прислал бы за Аватаром уже не одного наемного шпиона, а вооруженную до зубов армию. В данном случае неосмотрительность и замедленность в принятии решений, сомнение в твердости намерений правительства страны-агрессора непременно обошлись бы храмовой общине не столь малыми жертвами. Мальчик еще не готов полноценно заменить в роли защитника человечества свое предыдущее воплощение — это не его вина. Но была ли хоть доля вины в тех всех монахинях, которые за мнимую безопасность Аватара щедро бы расплатились жизнями? — Аанг с болью сглатывает в горле ком, ведомый речами Ринпоче, он в который раз за сегодня ныряет в омут раздумий. Впрочем, к реакции невеселого Аватара сейчас никому нет дела. Все видят лишь его испуг, все его жалеют, но на самом деле никто даже не пытается упростить участь этого ребенка. Наверное, они и не должны… — Мы встречали их армию. Против нашего покорения воздуха они ничто. — Если, исходя из вашего богатого опыта, вы находите позволительным так считать, значит, решение Восточного Совета было не таким уж и ошибочным, — лицо Ринпоче на короткий миг сияет улыбкой. — Благодаря ему когорта солдат сражались с мастерами, а не с детьми и подростками. — Это просто совпадение! — Во всяком разе, мои плечи принимают ответственность за все решения времен каденции Совета под моим попечительством и их последствия, но волею оспорить любого вида суд и наказания за политический курс, которым следовала, находясь в должности. Ибо мои действия не противоречили Кодексу. Единственная моя погрешность, вину за которую я признаю истинной, это нарушение пункта 1.5.5 главы 39, действующего от 1382 года и поныне, о превышении полномочий вида абсолютизации духовной и политической власти и подмену свободной воли членов Совета своей собственной. Закликаю вас, равных мне по мудрости и уму достопочтенных глав храмов остальных трех сторон света, судить меня по совести и милосердию, но обязуюсь принять любой ваш вердикт, — прикрыв глаза, отчетливо проговаривает каждое свое слово глава Восточного Храма. Рядами трибун прокатывается разрозненная молва, что властвует на протяжении нескольких минут — Аанг точно не подсчитывает — прежде чем обменявшиеся кивками старейшины стихают, а слово вдруг берет поднявшийся с насиженного места на ноги Гияцо: — Вверенной мне честью оглашаю волю мудрейших настоятелей освободить леди Ринпоче от полномочий управления Восточным Храмом Воздуха, пожизненно отчислить из числа воздушного духовенства и лишить всех монашеских чинов с последующим возбранением проживания на священных территориях. Отныне и вовек вы отлучены от духовных корней и больше не смеете зваться сестрой воздушного народа, — седоусый мужчина проговаривает это в своей привычной мягкой манере, но для Аанга все равно эти слова звучат страшно. Его взгляд против воли мечется между лицами собравшихся. До сих пор не верится… — Если вы считаете, что справедливой ценой за мое своеволие послужит изгнание, я покорно принимаю эту судьбу, — усмехнувшись накануне, наконец на ноги поднимается и Ринпоче. Она медленно склоняется и ненадолго застывает в традиционном поклоне. — Тогда немедленно покиньте совет и у вас есть ровно двадцать четыре часа, чтобы навсегда оставить священные горы. — Да будет так, — сдержанно проговаривает с этой поры бывшая глава, после чего, распрямив спину, величавой походкой удаляется. Аанг провожает ее смятенным взглядом, который спустя мгновение неумышленно скрещивает с взором Ксии, впервые настолько схожим по эмоциональной палитре к его собственному. По иронии судьбы девочка, как и на предыдущем собрании, была призвана для подачи чая теперь уже бывшей настоятельнице Восточного Храма. Теперь же, оставив чайник и недопитый чай стынуть на деревянном подносе, юная монахиня просто замирает в тени поляны. Не имея конкретного представления, что ей точно следует делать дальше, девочка нервно сминает и трет свои ладони. Ее очи не устают встревожено бегать по округе.       Мальчик острит слух и снова сглатывает, когда следующей тезой собрания становится план действий относительно Огненной Страны. — … Теперь мы просто не можем не ответить. Нужно что-то предпринять. — А я все равно против открытого конфликта. Надо действовать, как и они… — Подлыми уловками? Извольте, мы тогда умываем руки. — Нет, здесь имелась в виду дипломатия. — … Предлагаю нанести дипломатический визит в Страну Огня и разведать обстановку. Если просто размышлять, сидя в горах, ситуация не разрешится. — А повод? — Есть одно предложение. Неделей ранее, как раз накануне отлета сюда, в земли Южного Храма почтовый ястреб принес письмо с огненных земель. Там излагалось желание напрямую купить несколько десятков голов нашего сыра. Якобы послание было от Хозяина Огня, но доподлинно неизвестно, так как на рукописи не было личной печати правителя, а просто имелась подпись с инициалами его имени. Вот вам и предлог, хоть и, повторюсь, не факт, что истинный. — По сути достоверность личности отправителя письма не столь и важна. Вещественного наличия письма для причины будет достаточно. В любом случае это лучше, чем лететь без приглашения.       Голоса старейшин сменяют друг друга, Аанг не сильно внимает тому, кто конкретно и что говорил, больше задумывается над сутью. Тело трогает мелкая нежеланная дрожь. Мальчик поджимает губу и на краткий миг жмурится. Будто это действительно поможет ему скорее решится… — Простите, что прерываю, — несмело, но все-таки заговаривает спустя какое-то время Аанг, привлекая к себе всеобщее внимание. — По обычаю юношеству на собраниях не предстало говорить, когда вздумается… — Я знаю, — вырывается у Аанга, прежде чем он успевает себя отдернуть. Брови заговорившего с юным магом мудрого Панченга более чем красноречиво выражают его недоумение. Да, если не знать, что мальчик в компании Эола подслушивал добрую половину предыдущего собрания до поры, пока ему это занятие не надоело, такая осведомленность мальчика действительно может удивить. И таки изумляет многих монахов, помимо главы Северного Храма. Аанг же только неловко улыбается и скребет затылок, надеясь, что в сложившихся обстоятельствах его оплошности не придадут большого значения. — … Но так как ты Аватар, то можешь взять слово, — спокойно кивает Пасанг. Аанг бессознательно наследует его жест, прежде чем начать. — Я просто хочу сказать, что сам желаю нанести визит Хозяину Огня Созину. Если можно… — Исключено! — отрезает монах Таши, среагировав на слова мальчика быстрее всех. Впрочем, с его возражением многие готовы согласиться. — Пока ты не овладеешь всеми четырьмя стихиями, мы не можем допустить начала этой великой битвы. — А кто сказал, что мы будем драться? Как и в вашем плане, монах Пасанг, я просто повезу Хозяину Огня сыр, и мы поговорим. Я могу утаить, например, что я Аватар, а прикинуться просто… эмм, кочевником-торговцем? Да, как мои друзья из Северного Храма! — как ни странно, чем больше в своих речах Аанг развивает эту мысль, тем больше воодушевляется ею. — Это очень опасно, Аанг… — Поддерживаю убеждение настоятеля Пасанга. Ты, мальчик, есть главная цель для Хозяина Огня Созина, и таким образом упростишь задачу по своей поимке, самостоятельно приплывешь к нему в руки, — сурово отзывается Панченг, не подкупаемый пылом мальчика. — … Но если Созин все равно придет за мной, то разве это не лучший выход? Цинда умерла, глава Ринпоче была изгнана — я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то еще! Не хочу быть убийцей… — Аанг вмиг становится бледным, как мел. — Пожалуйста, дайте мне шанс все решить самостоятельно. Я вас не подведу! — Ты не можешь утверждать так наверняка. Ты еще наивное, неумелое дитя, — настаивает на своем глава Северного Храма, заставляя своими словами Аватара хмурить брови. Почему в него не верят? — … И все же не просто наивное дитя, мудрейший. Аанг очень мудр и опытен для своих юных лет, но главное — он Аватар. А значит, в нем жива мудрость и сила сотен поколений, средь которых встречались и мудрецы, и благородные хитрецы, и лидеры, и опытные политики. Вспомните о величии Аватара Янгчен, о поступках Аватаров Киоши и Року… — Вы все клоните к тому, монах Гияцо, чтобы дать юному Аватару шанс? Что же… Возможно, стоит попробовать. Как считаете, мудрейшие? — публика не может дать однозначный ответ на поставленный Цэсомом вопрос. Снова слышатся негромкие, тяготевшие к личным, переговоры между лидерами Советов и коллегами из их парафий. Аанг тяжело вздыхает и с надеждой ищет опоры в глазах учителя Гияцо. И расплывается в ответной теплой улыбке, когда находит ее. — С вашего позволения, мудрые монахи, я отправлюсь вместе с Аангом, чтобы помочь ему с контролем магии и духа. И закрыть от огненных стрел в случае чего, — Гияцо говорит это с умиротворенно улыбчивым выражением лица, а вот юному мастеру, нарисовавшему озвученную картинку себе перед глазами, улыбаться больше не хочется. — … Тогда решено. В течение трех дней мы подготовим все необходимое для твоей первой дипломатической миссии, Аватар Аанг. И пусть удача будет благосклонна к тебе! — с нотками торжественности проговаривает сестра Сакья. Мальчик же в который раз натягивает на лицо улыбку и опускает голову в благодарном поклоне. Все будет именно наилучшим образом! — Аангу удастся в это поверить.

***

      Каждый из четырех Воздушных Храмов имеет длинную и богатую историю и не менее богат длинными подземными путями. Как ленты рек, они замысловато пронизывают нутро породы гор, на которые опираются храмовые башни, и ужами юркают глубоко под укрытую зеленью землю. Легенды вещают, что если идти семи подземными улочками, то можно беспрепятственно миновать глубины океанских впадин и клоки материковой суши, якобы паутина ходов соединяет между собою горные хребты всех четырех сторон света. Знающие воздушные монахи не исключают того, что когда-то эта легенда была действительностью, но сегодня такие подземные кругосветные путешествия вряд ли представятся возможными. Многие залы и коридоры давно завалило.       Утратившие свою практическую ценность как средство связи полуразрушенные катакомбы Восточного Храма были изъяты из всех карт и чертежей, заброшены и забыты большим количеством людей. Многим из привлеченных сюда сегодня монахов впервые выпала возможность побывать в этих местах.       Посему, сжимая в руках лампы и шеренгой двигаясь старыми ходами, сестры и братья с интересом осматриваются вокруг, все еще не слишком уверенно ступая по выложенным из древнего разрисованного камня полам. Когда Сорана оборачивается, пытаясь сосчитать всех, кто решил, как и она, присоединиться к тайной встречи, то и дело сбивается. В общем и целом, это большая часть молодого населения храмов, возраста от десяти-двенадцати и до тридцати с лишним, которые изначально съехались для празднования Посвящения Аватара. Неизвестно, как бы отреагировали на такие розданные украдкой и полушепотом приглашения эти праведные люди в другие времена, однако сейчас всполошенные последними событиями немногие из тех, кому Сорана рассказала о встрече, отказались принять в ней участие. Судя по всему, успехи посредников других храмов были подобны ее собственным.       По неосторожности едва не споткнувшись о камушек, девочка вместе с остальной толпой замирает перед громадной дверью. Пройдя испытание временем, крашеное дерево заполучило несколько поношенный вид, но от этого врата не начинают казаться менее внушительными и неприступными. Дверные полотна надежно соединены массивным механизмом замка, который не в силах отворить ни единый металлический ключ. Такая дверь поддается только направленным воздушным струям. — Оу! Как же вас здесь сегодня много. Смотрю — и нарадоваться не могу, — услышав знакомый мужской голос, который, по сути, и привел ее ранее сюда, Сорана в тот же миг невольно реагирует на него. Кулак решительно сжимается. Ее глаза юркают сквозь пестро, но почти идентично, разодетую толпу. Найти говорившего нетрудно — достаточно лишь чуть-чуть поддаться головой вперед, вытянуть белую шею.       Маонг еще раз с упоением и радостной улыбкой осматривает озадаченную толпу, прежде чем, круто развернувшись, поднять руку в отличительном жесте, подавая ею сигнал магам, ожидающим около дверных панелей.       Предварительно обменявшись и между собой кивками, Генгис и Тинджол почти одновременно размашистым движением рук взвинчивают здешние спокойные воздушные волны, искусственно вызывая порывы ветра. Не давая потоками хаотично разлетаться в стороны, мужчины умелыми движениями собирают их в единый мощный поток, который направляют в две круговидные внешние скважины. Генгис — в правое отверстие, Тинджол — в левое. Струясь по своеобразным деревянным путям-спиралям, восточный и западный потоки по итогу соединяются в один, воздействуют своим напором на сердцевину. Раздается глухой мощный свист — и тяжелые дверные панели начинают с характерным звуком разъезжаться в стороны, приглашая впечатленных монахов в просторный древний зал.       Темнота — поначалу это единственное, что может предложить место по ту сторону дверей и только их открыватели бесстрашно шмыгают внутрь. Чирк серной палочки, одно прикосновение огня к свечи — и нить, связывающая элементы и подсвечники, расставленные по окружной помещения, позволяет без прямого контакта с поджигателем затрещать десяткам свечей. Впечатляющий трюк. Челюсти многие наблюдавших монахов невольно едва ли, но все же опускаются.       Само место выглядит более чем внушительно и некоторым кажется даже устрашающим. Высокий, как для подземелья, куполообразный потолок создает иллюзию богатства свободы пространства в помещении. Не познавшие штукатурки и росписи, повторяющей движения воздушных струй, — такая архитектурная традиция зародилась у воздушных кочевником многим позже — здешние стены являют собой поочередность продолговатых каменных панелей с выпуклой образной резьбой на мифологическую тематику. Если просто осмотреться вокруг, становится не по себе — настолько живыми, реалистичными кажутся взгляды каменных глаз фигур духов. Среди них встречаются как сородичи миловидных пухляшей — листоухих духов — завсегдатаев в рядах героев сказок народов мира, так и весьма устрашающие в своем облике сущности. — О, Кох! — вырвавшееся из уст впечатлительной Сораны восклицание впервые является конкретным обращением. Круто развернувшись, монахиня лицом к лицу сталкивается с жутко улыбающейся скульптурой большой сороконожки, что, извиваясь ветвью дерева, наполовину своего тела просочилась сквозь закругленный угол стены и, будто подлинник, решила охотиться на человеческие лица, стремясь вызвать людей на эмоции.       Каменные полы, торжественные ступеньки и выступы — повсюду виднеется изобилие разложенных подушек — ими монахи часто заменяют стулья и скамьи. Предсказуемо организаторы просят гостей устроиться поудобней на специально подготовленных местечках, а сами занимают имеющееся в зале возвышение — что-то наподобие низкой сцены. Широко улыбаясь, наскоро дождавшись, пока удивленная молва в зале поутихнет, Маонг начинает свою речь. Постепенно, но почти вся сидящая перед оратором толпа присоединяется к вниманию — кто-то потому, что наслышан о самой личности монаха, кто-то потому, что действительно заинтригован необычной встречей, а кто-то уже неплохо знаком с основными тезисами команды Молодого Легенды и заведомо с нетерпением ожидает новую порцию интеллектуальной пищи. По итогу, как не иронично, не заинтересованными в происходящем гримасами отличаются только лишь скрывшиеся в тени зеленоглазого монаха его же сподвижники. Генгис, опершись корпусом на каменный выступ, взволнованно и сосредоточенно бегает темно-серыми глазами по иероглифам на страницах распахнутого перед ним черного блокнота с медной заклепкой, время от времени что-то беззвучно нашептывая и порой поджимая пухлую губу. А Тинджол, не изменяя себе, позволяет каменным фигурам обойти себя в эмоциональности. — … Повторюсь, я очень рад, что наша с вами встреча состоялась, но сожалею, что конкретно в таком виде и в сопровождении таких очерняющих событий. Признаюсь, изначально многие из идей по улучшению уклада жизни народа Воздуха, которые вы сегодня услышите, должны были донести вам мудрейшие каждого из четырех храмов через свои непосредственные действия. Но этого, к сожалению, не случилось.       Как всем нам хорошо известно, на повседневных храмовых посиделках мудрейшие не позволяют себе разговоры о насущном и обременительном, предпочитая им философствования о вечности бытия, абстрактно очерченного мира во всем мире и прочем подобном. Это очень удобно для старых монахов, ведь на протяжении уже нескольких веков все решения практической для общества важности принимаются исключительно за закрытой дверью зала советов. Это храмовые собрания, на которые допускаются только пять главных мудрецов. То есть, если хочется попасть на заседание — нужно попасть в Совет, а с учетом того, что, за очень редкими исключениями, его состав обновляют только в случае смерти кого-либо из власть имущих, то можете представить сложность задачки. То бишь, пока не проведем стариков в мир иной и сами не уподобимся им, начав гордиться появлением блеска седины в наших бородах, традиционным способом эту задачу не решить, — он усмехается, на миг призадумавшись. — Ах, да, есть еще такое очень хитрое по своей сути явление как открытые межхрамовые сборы — да, не удивляйтесь, товарищи, у нас такое есть. На такие сборы по изначальному замыслу допускаемся и мы с вами — молодые и деятельные представители общества. Вот только вся соль в том, что, если вы пожелаете конкретно высказаться о наболевшем и предложить свое решение глобальных проблем — вам и там не дадут высказаться, просто никто не пожелает слушать. Как не слушали и нас. Серьезно и без преувеличений: на протяжении трех лет благодаря доверию товарищей из моего, Северного Храма, я пытаюсь достучаться до умов уважаемых членов Советов, напомнить им о реально существующих потребностях и интересах молодого поколения, которые реально есть и взяты с первых уст. Но куда уж там! На заседаниях мерилом всех проблем обитателей храмов есть только мудрость этих нескольких избранных монахов. Ну, разумеется, виденье пяти людей куда объективней виденья сотни других обитателей храма, носителей этих самых потребностей — бесспорно, — Маонг пожимает плечами, прикрывая глаза. Чтобы в следующий миг их резко распахнуть, решительным взором впиваясь в лица слушателей. Он внимательно изучает их гримасы. — … Есть ли в зале те, кто готов с этим не согласиться? — молчание. Непонимание. Смятение. И наконец-то — дрожа от еще не минувшей неуверенности, несколько рук устремляются ввысь. Губы Маонга неспешно, но победоносно ползут вверх. Блики свечей отражаются в больших глазах, и кажется, что их зелень — здесь самое яркое светило. — Что ж, я рад, что у вас еще есть собственное независимое мнение. Что его еще не искоренили под лозунгом, что путь к свободе лежит через избавление от своего «Я», потому что якобы наше «Я» — причина эгоизма, бед и несвободы. Наверное, я вас разочарую, сказав, что это не истина глаголет губами кем-то или чем-то просвещенного мудреца. Это манипуляция, в которую мы тоже долго и упорно верили, пока не осмыслили всю суть происходящего самостоятельно и не увидели реальных причин, что скрываются за красотой таких слов. Приглашаю и вас подумать, самостоятельно, что останется после уничтожения «Я» в вас и вашей жизни по итогу? Чистое сознание? Слишком абстрактно, а значит не истинно. Истина — всегда конкретна, и мы можем это доказать. Пустота? В абсолютном виде — исключено, абстрактно — тоже промах. На самом деле, ваши головы попросту готовят к навязыванию удобных этим людям установок. Думаете, вам с детства прививали кротость, отрицание любого сопротивления и дрожание перед стариками для вашего развития, вашего блага? Или, может, блага общества? Нет. Нет. Нет. Как ни прискорбно. Просто покорными, пассивными и безвольными очень просто управлять. Увы, пытаясь, стереть вашу неповторимость, они забывают о главном — ценности каждого. Смерть сестры Цинды случилась по причине пренебрежительного отношения Совета к безопасности монахов. На месте погибшей девочки мог быть каждый! Однако все это не совпадение, товарищи, это наглядная демонстрация кризиса старой системы, отжившей себя системы. Со стариной не нужно заигрывать и мириться, ее в срочном порядке нужно реформировать! Со стариной нужно бороться!       Наше общество сейчас как воздух в изношенной временем баночке. Вы можете представить себе воздух в баночке? Вот и мы до поры не могли, но благодаря трудам и уникальному таланту нашего товарища — Иджинга — теперь можем. Правда, мы пока не придумали, как точно будем использовать эту здоровскую вещь, но главное, что есть созданный продукт, есть от чего отталкиваться! Возможно, когда-нибудь использование такого стиснутого воздуха в посудине позволит опускаться глубоко под воду тем, кто не владеет магией воды. Как много непознанного на дне морском, сколько пользы мы сможем изъять, изучив его! Задумайтесь только! Я надеюсь, этот пример смог вдохновить вас. Посмотрите на ваши руки! Что совершенно уникальное они могут сделать? Или уже делают? Хмм, возможно, вы здоровски рисуете? Отлично, значит у вас прекрасная фантазия! Умеете делать спичечные замки? Ого, значит, вашей кропотливости хватит и на более масштабные архитектурные проекты! Может, вы уже изобрели что-то необычное? Что-то конкретное, что может улучшить нашу с вами текущую жизнь? Или что-то перспективное, что улучшит жизнь наших потомков? Тогда не бойтесь — и расскажите об этом всем собравшимся!       Мое сегодняшнее обращение к вам — это крик души, крик от безысходности, но и крик веры. Веры в нас с вами! Веры в вас! Ваши умы еще не погрязли окончательно в этой затхлой трясине. Они еще способны рационально мыслить, а тела не скрипят и не грозятся рассыпаться от каждого неосторожного движения. Вы молоды — и это прекрасно! Вместе мы можем изменить нашу жизнь к лучшему. Не бойтесь осуждения и штампа «неправильно» от ваших старых наставников. Старейшины уже предали свою же философию. Философия должна учить мыслить самостоятельно, вольно, а вследствие такого призыва не уместны мерки «правильно-неправильно», так как они загоняют в рамки чьего-то виденья мира, по сути препятствуют выполнению изначально поставленной цели!       … Все меняется, и сегодня уже старики нуждаются в вашем присмотре и контроле. Нельзя допускать злоупотребления управителей нашим доверием! Хватит быть молчаливыми, хватит быть удобными, безразличными страдальцами-аскетами. Наш аскетизм сегодня вытекает из инертности и пренебрежения к созданными другими людьми благами, по сути, презрения к чужому труду! Но ведь труд — основа бытия человека, основа развития!       Давайте вместе стремиться к тому, чтобы вывести наше общество на новый уровень! Наша цель — стать объединением талантливых индивидуальностей, каждая из которых, занимаясь близким ему трудом, способствует развитию общины, своими конкретными действиями делает этот мир безопасней, дружелюбней, уютней! А не просто размышляет о нем. Потому что в своей первичной форме размышления бесполезны и несущественны, если они заканчиваются только выведением умозаключения, которое не переходит в действие. Осмысленное действие, что выражается в акте творения, из которого мы получаем ценный продукт или явление, используем его, распространяем среди товарищей, пускаем в мир, — вот к чему надо стремиться! Вот где ценность и истинное предназначение разума человека! Важно понять, что счастье не где-то там, оно осязаемо, оно здесь, на земле, в этом, реальном мире! И оно стоит того, чтобы к нему стремиться!