L'airsailles | Близкие небеса

      «Не оборачивайся!» — Аанг слышит чей-то судорожный крик в глубине своего сознания, но тот оказывается лишь возгласом пустоты. Наяву раздавшийся из тени угла хриплый бас, как громоздкая черная туча, пронзает тело мальчика своим молниеносным копьем, заставляет вздрогнуть, торопливо обернуться — и застыть. Выплывший из объятий темноты коренастый силуэт медленно обтекает свет горящего неподалеку фонаря. То ли в потехе, то ли вальяжно протянув руку помощи, своим истоком изящный луч выбирает золото гребня вышедшего из тени монарха. Безмолвная подсказка — встретить Аанга вышел сам Хозяин Огня Созин. — …Аватар? Какой интересный гость решил скрасить мой досуг на сон грядущий. — Слишком колючий ком словом застревает в горле юного Аватара. Он наконец осознал, какую глупость сделал, прилетев вот так, посреди ночи во дворец, и в мышеловку какого злоключения попал. Мальчик, не моргая, бегает взглядом по морщинистому лицу мужчины: по сморщенному лбу, густым седым бровям, что сошлись на переносице, не предвещая ничего хорошего, — и застывает на янтарных глазах, они горят ярче всех здешних факелов. Жаль только, что Аангу так и не удается точно отгадать, какой эмоцией переливается этот янтарь. — Добрый вечер. Я… а я… м-могу все объяснить. — Словно липкое тесто, его губы растягиваются в улыбке, что неестественно прилипает к лицу. Притянув накануне одной рукой к себе поближе сроненную трость планера, Аанг второй стремится выразить ни то приветствие, ни то готовность сдаться. Его взгляд мечется между Лордом Огня и капитаном. Капитан корабля армии Огня, на котором, сковав цепями, солдаты пытались доставить Аанга в столицу. Мартышкины перья! Почему из всех юный Аватар во дворце наткнулся именно на этого человека! Десять членов экипажа того самого корабля — единственная группа в густонаселенной Стране Огня, что осведомлена в совокупности о статусе и личности Аанга. — Что прикажете с ним делать, Хозяин Огня? — со стальным блеском в голосе чеканит Том, зажигая в ладонях пламя. К тому времени трио успевает окружить небольшой отряд дворцовой охраны. — Для начала выслушаем, что заставило этого юного воздушного монаха прилететь в столь поздний час, не дождавшись восхода солнца. Я не люблю, когда вот так без предупреждения вторгаются в мой дом... Но все в порядке, когда я сам назначил этим гостям аудиенцию. Просто не указал точное время, — начав грозно, Созин неожиданно завершает почти беззаботно, к нескрываемому изумлению Аанга. — Солдаты? — строго молвит он после в сторону уже приготовившихся к атаке гвардейцев: кто клинок обнажил, кто — пламя. — Заварите гостью чаю и накройте в ближайшей гостиной. Чай с бергамотом и никакого жасмина! — невозмутимо отдав приказ и махнув рукой подчиненным, Созин снова заговаривает с Аангом, уже не утаивая улыбки. — Аватар, значит, да? — Ну… — мальчик склоняет голову набок и скручивает пухлые губы в трубочку. Может ли он дать отрицательный ответ, есть ли еще пути для отступления? — Я не обмолвился в письме о своем желании встретиться с тобой. Но я рад, что монахи предугадали это. Ох, люблю этот народ, всегда восхищала «воздушная сообразительность», — молвит Лорд почти тепло и улыбается совершенно дружественно. Чем окончательно сбивает с толку Аанга. Да и капитана Тома Изао. На зачастую невозмутимом лице ярким бликом проступает непонимание. Эмоция властвует на бледном полотне мужского лика не дольше нескольких десятков секунд и бесследно тает, когда Хозяин Огня вновь смиряет его цепким взглядом. — И все же, письму вдогонку я велел отправить корабль за Аватаром. — Приказ был частично выполнен: Аватар был схвачен, но сбежал с крейсера, — опустившись перед государем на одно колено, вещает капитан того корабля. Его голова уверенно клонится к полам, но в голосе не слышится и толики страха, дрожи. Есть место только верной покорности. — Что значит «схвачен»?! Это звучит так, будто великого Аватара насильно притянули на корабль и заключили в карцер, как какого-то преступника! — громко негодовавший Созин, казалось бы, даже не подозревает, насколько обрисованная им картина близка к реальности. Однако мимика Аанга умеет быть красноречивой. — Постойте-ка… Или так и было? — …Все было так, как вы велели. — Я лично тебе велел? — с нажимом вопрошает Созин, сжимая с силой кулаки. Его задевает невозмутимый тон слуги, в глади которого он улавливает дерзость. — …Нет. Как и полагается, на врученном мне приказе была роспись министра Уджи. Она презентовала это как ваше особое поручение. — Так вот, значит, кого наказывать будем. Я озвучил Удже свою волю на словах, кто же знал, что она так все перекрутит. Ко мне ее немедля! — Сейчас глубокая ночь, боюсь, министр Уджа уже покинула дворец… — Отбыла в свой особняк, да? И что же, спит уже, небось. — Не знаю, повелитель. — А я не сплю! — ранее сдержанный голос сменятся рыком. Лорд Огня очень недоволен. — Значит, и она не должна. Послать за министром Уджей гонца! Немедля! — Вы что же, накажете министра? — пронизанный нитями легкой дрожи от неуверенности негромкий голос Аанга тут же привлекает к себе внимание. — Ну конечно же! — прыскает хозяин огня. — За всякую работу нужно платить. И за плохо выполненную тоже. — Он складывает руки за спиной, провожая взглядом спешно удаляющихся Тома Изао и нескольких из солдат. — Ой, да не надо! — выпаливает им вдогонку Аанг, вскидывая руки вперед и вращая ладошками в надежде остановить отряд. — Я же вот… здесь. Да и в той камере было… довольно уютно. Наверное. Точнее уют в поездке — это все мелочи. — …Неважно, насколько легок или тернист твой путь, важно, чья рука держит твою ладонь в походе и куда вы придете по итогу… — Хмурые морщины Созина чуть разглаживаются. Им на смену приходят другие, привычные компаньоны улыбчивой гримасы. — Верно! Именно так всегда любил говорить учитель Гияцо! — и себе с улыбкой молвит мальчик. Лорд Огня углубляется в недолгие раздумья, и кончик пальца, что прикладывает он к подбородку, вмиг утопает в густой седой бороде, будто в пышной мыльной пене. — Гияцо, да? — Это имя кажется Хозяину Огня воспоминанием, что суетно выселили когда-то на затворки его сознания сыпавшиеся нескончаемым потоком проблемы и заботы насущности. Как только одна из них решалась, Созин не успевал выдохнуть и забыться, как из-под линии горизонта начинало лучиться новое беспокойство. И так по кругу. Лорду огня надлежит все держать в голове, пусть и никого не волнует, что сознание очерчено пределами. — Да. Но учитель говорил, что не знаком с вами лично… — Что же, может, просто где-то мимолетом слышал его имя. Пройдем-ка туда. Аватар?..— Плечи Аанга едва заметно вздрагивают, когда одно из них накрывает широкая морщинистая ладонь. Юный монах с опаской взирает на лорда Созина, но не отстраняется, а расплывается в осторожной улыбке и на вздохе произносит: — …Аанг. Аватар Аанг. — Лорд огня Созин. Это честь познакомиться с тобой! — Взаимно. — Мальчик позволяет доброжелательному на вид мужчине увести себя в близ находящиеся покои. На ходу он вспоминает нечто важное: — Ой! А министр Уджа? Не будьте с ней строги. Я уверен, она прекрасный человек! — Но ты же ее даже никогда не видел, — беззлобно ухмыляется Созин. Его забавляет детская наивность и чистосердечность гостя. — И что? Я все равно уверен! — Ну раз сам Аватар просит об этом, то как я могу отказать? — Монарх разводит руками, будто собирается открыть тяжелые двери. Это лишь демонстративный приглашающий жест, ибо красное дерево расходится в стороны, прежде чем Созин успевает его коснуться. Аанг скользит взглядом по видимым с порога просторам покоев и гостеприимной гримасе лорда огня, прижимает к себе шест потеснее, но больше от привычки, чем от страха и готовности обороняться. Это до удивительного странно, но его настороженность по отношению к старому монарху — лишь бумажный кораблик из слухов и недавних воспоминаний, что плавает на поверхности. Ибо сердце не сжимают цепи тревоги, а глубины сознания спокойны и безмятежны. Рядом с хозяином огня мальчика не мучает необъяснимое беспокойство, как это было даже с мастером Ютаккой. Аанг видит Созина впервые, но Аватару кажется, что они знакомы с рождения. И с пеленок — лучшие друзья.

****

      Свет полудня, словно роскошная органза, устилает белую плитку полов и пыльной дымкой оседает на золоте окантовок. Из горячих вод просторной ванны медленно вздымается расслабленный пар. Она любит наблюдать за тем, как он клубится по эфемерным тюлям, зарождая в груди уверенность, что именно такой вид имеет царство солнца. Только прохлада мрамора под разрисованными хной ступнями чуть развинчивает усладу охватившего ее странного дурмана. Да и то ненадолго: бронзовая кожа быстро свыкается с ощущениями, и ноздри снова с упоением затягивают запах душистых эфирных масел, коими полнится горячий воздух. Ослепленные глаза слипаются, по телу мелкая дрожь, а в голове — богатство воспоминаний. Этот запах слишком подобен тому, который пронизывал волшебство атмосферы земной обители Агни. Для полноты картины она мысленно пытается воссоздать в памяти звуки треска свечей и почти окунается в транс, когда ее нагое тело принимает обволакивающая горячая вода. И вмиг все становится таким неважным, весь мятеж, что царил внутри, оборачивается песочной крепостью и смывается волной. Нежная мелодия воды, которую воспроизводят плавные движения ее конечностей, похожа на игру кото. Эта музыка дополняется звуками губного инструмента тишины и становится слишком громкой, чтобы сквозь нее внятно расслышать раздавшиеся со стороны входной двери шаги и звонкий голос. — Госпожа! Простите за беспокойство. Вам письмо! — Это подождет, Зули. — Ее длинные ресницы едва видимо задевает щекотка дрожи, но веки слишком тяжелы, чтобы без помощи подняться. Откинув голову на парапет, она позволяет тугим, от вод спутанным локонам узорами черной краски растечься по глянцевому покрытию, не утруждая себя страхом, что кто-то может иметь неосторожность наступить на них. — Конечно! Тогда я оставлю послание вашей матушки вот здесь, на шкафчике! — лепечет где-то за спиной служанка, но красавица не удосуживает ее даже беглым взглядом. «Слишком много чести», — мысленно фыркает госпожа.       Однако слова, сроненные накануне, раздавшийся после мельтешащий шаг и звук спешно захлопнувшейся двери ниспускают мелодию чар роскошной ванной в миноры и резко обрывают. Безмятежность красивого лица искривляется недовольством. Молодая госпожа уже догадывается, о чем поведает письмо.       Со вздохом она выравнивает корпус, отрывая голову от керамического бортика. Шея немного щемит от резкости, а волосы падают на лицо. Смахнув их одним движением, девушка треть минуты всматривается в рябую водную гладь — и ударяет рукой по воде, небрежным аккордом завершая солнечную сонату.       Телу знобко очутиться снова на суше. Впопыхах наброшенный на плечи шелковый халат пыльно-розового цвета вряд ли может повлиять на ощущения. Письмо, освобожденное из темноты футляра, тут же по привычке желает скрутиться трубкой, липнет к влажным рукам. Отмахнувшись от начавших размякать кончиков бумаги, госпожа спешно разворачивает пергамент и глазами начинает бегать по изящным строчкам письма.       «Дорогая дочурка! Пишу тебе из земель, где вечно сияет солнце, даже когда небом овладевает сумрак. Но и оно печалится за тобой, как печалимся мы с отцом. А ты не скучай! Знай, что мы в добром здравии, и наслаждайся радостями Кальдеры. Ибо теперь столица — твой новый дом. Только ответь, душенька, как себя ощущаешь? Как поживает твой достопочтенный муж и наш великий хозяин огня? В достаточной ли мере он одаривает тебя своей лаской днем, а главное, ночью? Не стыдись отписать мне в подробностях, не таи зла и не ругай меня (даже в мыслях!) за излишнее любопытство. Я же мать! И меня изо дня в день одолевает небеспочвенная тревога за твою жизнь. Уповаю, что в следующем письме тебе случится порадовать нас известием о твоем интересном положении, и спешу напомнить, что досель твоя судьба висит если не на волоске, то наверняка на тонких лентах. Пусть слухи об участях тех несчастных, кому не посчастливилось после ночей с государем зачать, всегда будут в твоей памяти. Конечно, в отличие от них, у тебя есть статус леди огня, а законную жену не годится отправить на плаху за надуманную дерзость или надоедливость. Однако и это не гарант королевской милости, если вспомнить, сколькие наложницы попросту исчезали без известий.       Дитя мое, у меня нет в намерениях нагнать тучи страха, но есть мотив образумить тебя: будь всегда покорной, уступчивой и услужливой, радуй почаще лорда огня своей улыбкой и заботой — и увидишь, он будет не в силах противиться твой солнечной природе. Не позабудь стараться в ложе более! И не пропускай приемы лекарских настоек! Мы же с батюшкой (имей в виду, он очень настойчив в своем желании увидеть внуков, хоть я ему и говорила, что даже при лучших раскладах этому никогда не бывать) будем молить Агни о твоем благе. Будь умницей и помни обо всем, чему тебя учили…»       Дочитав заключительное, как всегда, теплое пожелание, она тускнеет красивым лицом от объявшей дух безысходности. Вмиг ставшее невыносимо тяжелым тело против воли оседает на пол. Затылок зудит от боли, когда откинутая назад голова впечатывается в твердость комода. В первый раз это выходит непроизвольно, второй и третий она нарочно с силой прикладывается головой о гнутый фасад ольхи в надежде наконец-то очнуться, вырваться из лап этого опостылевшего сна. Жмурит глаза, но явь не исчезает, не меняется, разве что ее контуры становятся слегка размытыми. Головокружение.       «О Агни! За что же мне все это?» Рука со всей силой, что кроется за ее изяществом, ударяет по животу. Неустанно колотит, щипает. Боль заставляет согнуться, позабыть о гордой осанке. По телу струятся капли невытертой воды, и как-то совершенно незаметно к ним присоединяются выступившие в уголках очей слезы. Их стройные ручьи оглаживают пухлые уста, приглашают опробовать соленную жидкость на вкус. Отрезвляют.       «Нет! Нельзя плакать!» — глаза распахиваются от громкого внутреннего крика. Утверждение. Даже когда никто не видит, нельзя быть слабой, иначе это войдет в привычку и однажды-таки станет потехой для окружающих. Поэтому она старательно начинает утирать влажность со щек, но такими же влажными руками. Без толку. Нужно полотенце. Смахнув покров слезной пелены, она осматривает ванную комнату в поисках нужного лоскута пушистой ткани.       Встает как-то неуклюже, сама не своя. Ступает к находке на ватных ногах и словно зачарованная повторяет: «Плакать нельзя». — Нет! — леди с размаха впечатывает ладонь в поверхность только чудом не тронутого испариной зеркала. Через зеркальную поверхность на нее взирает небывалой красоты девушка. О таких говорят, что и улыбка, и слезы к лицу.       Лицо… Она уже осторожней оглаживает длинными пальцами, обвитыми кольцами красной хны, бархатную кожу щек, очерчивает контуры замысловатых узоров. Мехенди изящным пламенным языком тянется от основания ушей к вискам, едва-едва задевает высокие скулы. На лбу рисунок берет новый виток, но теперь изображает не родную огненную стихию, а ее первозданный источник, символ родного племени девушки — солнца.       Теплые лучики, растворяясь в прозрачных каплях воды, заставляют тело сверкать, словно оно драгоценное, золотое. Неземное в своем великолепии. Как и глаза… Ей с детства твердили, что в гранатовом оттенке, играющем в переливах миндалевидных карих глаз, кроется нечто колдовское. Очаровывающее. Будто и извечно спутанные длинные ресницы этому никак не помеха.       Сквозь зеркало она всматривается в свои же большие вишнево-шоколадные омуты и понимает, почему сдерживает плач. Таким красивым глазам просто непростительно лить слезы, краснея опосля.       Усмехается. То ли горделиво, то ли иронично, то ли горько… И прикасается к естественно алым устам. Покинув область, где привычен след помады, палец осторожно дотрагивается до слизистой оболочки, чуть оттягивает пухлую губу и заливает под кожу незримый ток. Так неожиданно приятно, что госпожа откидывает голову назад, ощущая, как кончики волос щекочут спину. Сводит ноги и напрягает интимные мышцы с надеждой сохранить внезапно возникшую искру удовольствия. В попытке унять охвативший плоть озноб, девушка обнимает свои хрупкие плечи, неосмотрительно задевает соски на высокой пышной груди — и снова трепещет. Закусывает губу. Затвердевшие от шалостей сквозных потоков бусины жадны к прикосновениям, а она назло медленно скользит по гусиной коже рук, старательно обминая встречи с грудью. Приспускает халат к изгибу локтей, а ладонями плавно скользит вниз по животу, бегло касаясь его заигравших волн. Уловив подходящий ритм в ворвавшемся в комнату порыве ветра или же найдя музыку внутри себя, она медленно, будто раскачиваясь на качели, начинает двигать бедрами, очерчивая невидимые круги. Восьмерки. К танцу присоединяются руки, пленительно выгибается спина. Она медленно и самозабвенно отдается солнечным лучам, будто божественным сияющим рукам. Снова усмехается.       Смеется над своей жалкой попыткой лукавить. Упиваться самообманом. Почем она сетует на свою судьбу, если знает, что это закономерное последствие принятого решения? Агни злится на нее. Ее Бог имеет на это право. Ибо именно он должен был владеть этим телом.       …Прервав танец также внезапно, как и начав, леди снова замирает перед зеркалом. Смотрит теперь надменно, оценивающе; безжалостно стискивает ладонями упругую плоть грудей.       Это тело не принадлежит ей. Никогда не принадлежало. Солнцеликий Бог огня воссоздал его для своей исключительной услады и лишь по большой благодетели своей отправил на смертную землю, чтобы люди тоже могли узреть истинную красоту женского подобия.       …Задетый ногтем сосок с силой сжатой груди отзывается болью и непродолжительным стоном. Кровь приливает к бутону. Движения небрежны, где-то грубы. Но хочется еще. Только нежно… Посему руки снова скользят по чреву, задевают золотую бусину в пупке, будоражат, дразнят, рисуют завитки лозы у самых низов живота — и наконец прикасаются к темным волоскам лобка. Она выдыхает гораздо громче обычного от облегчения, но с нетерпением, когда палец, огладив влажные половые губы и клитор, проникает в томящееся лоно. Двигается. Как приятно внутреннее трение. Теперь ей лучше. Почти хорошо. Лучше быть не может.       Лишена благословения. Отныне и навек. Так мерзко в груди. Мерзко от самой себя. Судьбы. Настоящего. Она отреклась от своего Бога. В тот знаменательный день ее шестнадцатилетия, когда ей была дарована великая честь быть поглощенной живым вулканом для воссоединения с Агни в его сияющей духовной пристани, она отреклась от роли божественной невесты, так и не став божественной женой. Послушала матушку и променяла покров магмы на руку хозяина огня и статус первой леди. Зачем? Перечеркнула все, к чему шла столько лет. Ради чего? Ради этого нелепого зверинца? Хочется заливисто хохотать.       Она всегда была первой среди своих знакомых: первой красавицей, первой умницей, первой жрицей, дочерью вождя воинов солнца. Кто она при дворе лорда огня? Чужая. Странная. Странница. Вокруг одни лжецы, интриганы и завистники. Здешние женщины желают ей только смерти и хворей, потому что слишком черствы, чтобы наслаждаться видом ее красы. Затхлые от своей злобы, задавленные завистью. Мужчины же лишь хотят наслаждаться ею в самом потребительском, пошлом смысле. Мерзкие. Все они. И их липкие взгляды, которые то и дело девушке приходится ловить на себе. Подумать только: на своей родине она была почти богиней, а здесь они низводят ее в статус красивой игрушки. Она уверена, каждый страж, чиновник или простолюдин счастлив был бы приложить к ней свои ручонки, но для всех слишком страшен гнев ее мужа, чтобы они наяву решились что-то предпринять.       Она содрогается, но не от конвульсий оргазма, а от воспоминаний о супруге. Созин… Вязкое гадкое чувство зарождается в груди. Растекается, отравляет лимфу и кровь. Она жмурит глаза и вертит головой, не желая видеть перед глазами дряблость старого оголенного тела. Нет! Нет ничего хуже, чем ощущать прикосновения его рук. Ничто и никогда не оскверняло ее так, как процесс их супружеского слияния. Ей тошнотворен запах этого мужчины, его вкус… Хочется рыдать в голос. Но бесполезно. Не поможет, ничего не решится. Ибо он — ее муж. Они связаны перед лицом духов и судьбы. Навечно. Проклята…       …Ласка становится вялой и такой же бессмысленной. Руки покидают тело и безвольно устремляются по швам. Истома и жар спадают, уступая место пустоте и холоду. Солнце далеко. Светит, но не греет. — Кто там?! — когда ее слух задевает неожиданно раздавшийся стук в дверь, раздражение изливается в рваный выкрик. Ответа по ту сторону не следует, что дразнит и без того натянутые струны. Струна ее терпения обрывается, когда безмолвные постукивания в дверь повторяются. Обычные служанки и горничные не стучат, их старательно обучают игре в тени.       Пробурчав под нос что-то нечленораздельное, она снова кутается в длинный шелковый халат и порывисто распахивает дверь. Не сказать, что лицо мужчины, что предстает перед взором, ее радует или удивляет. — Чего надобно? — без церемонной доброжелательности спрашивает госпожа, глядя невольно снизу вверх в раскосые карие глаза крупного служивого. Том Изао же осматривает ее странно и бегло, после чего на выдохе спешно оборачивается к ней спиной.       Ах да… Кажется, красавица недостаточно хорошо укутала свое тело в халат. Скользкий шелковый пояс, который госпожа в спешке успела завязать только на один нетугой узел, скоро расслабляет тиски, открывая чужим очам вид длинной, украшенной лентой рисунка ноги и полушария одной груди. Принимая и отпуская воздух, грудная клетка вздымается и опускается, из-за чего шоколадный ореол соска то появляется, то прячется под нежную ткань. — Лорд огня велел оповестить, что желает видеть вас сегодня вечером на праздничном ужине по случаю визита нового Аватара. — Она не видит угловатых черт его лица, но привычно строгий голос будто не кроет в себе и толики неловкости. — Как вечером?! — несколько громче положенного фыркает госпожа. — А это ничего, что у меня уже есть какие-то планы? После полдника я хочу встретиться с ювелиром, так как леди огня должна быть первой из дам, кто увидит зимнюю коллекцию. К тому же ранее мы с лордом огня договорились, что сегодня будет только совместный обед в саду. Как же теперь быть? — Совместный обед отменен. Явитесь к ужину, — все так же беспристрастно чеканит он. Коротко и ясно. Как Том Изао привык общаться с подчиненными солдатами, так общается и с ней. — Будь добр, оповести хозяина, что я против такого решения. — Она недовольно скрещивает руки на груди, взирая из-подо лба. — Мне удобно встретиться в обед, — девушка с нажимом стоит на своем. Обычно этот прием весьма хорош в общении с фрейлинами и горничными, неплох с робкими дворцовыми стражниками, но совсем не трогает капитана. На своем веку Том Изао слишком много взаимодействовал с новобранцами. Те в свою очередь уверенно делятся на перепуганных мальчишек и самоуверенных наглецов. Первые с трудом расстались с партой и маминой юбкой и, имея амбиции доблестного воина, тем не менее трепещут даже от холостых выстрелов пушек. Члены же второго условного отряда поначалу почему-то уверены, что окончание военной академии или училища с отличием вкупе с везением на учебных вылазках уже означает, что от всех бед они вовек защищены неопалимой купиной. Оттого во время первого выхода на реальное поле боя эти энтузиасты горячны и, как правило, отправляются на тот свет в числе первых; ну а в казармах такие ведут себя напыщенно и дерзко, в своих высказываниях и выходках поначалу часто забывают о ранговом распределении. Позже опыт и время учат обе категории бойцов, как научили они Тома не вестись на всякого рода ультиматумы и манипуляции. — Леди Орза… Это не приглашение. Это приказ лорда огня. — Вот как. — Искривившись в усмешке, она начинает говорить нарочито медленно, растягивать гласные в словах: — Знаешь ли… А меня оскорбляет то, что ты пренебрегаешь зрительным контактом. Напомню, что топча честь жены своего хозяина, ты проявляешь неуважение и к нему самому. Как же так вышло, капитан? — Орза так же плавно перемещает вес с двух ног, расставленных на ширине плеч, на одну, правую, и прислоняется к дверному косяку. Специально так, чтобы хотя бы обок видеть лицо собеседника, а не только его широкую спину и ниспадающие по ней черные волосы, собранные в высокий конский хвост. — Приношу свои искренние извинения. Примите к сведенью, что мое неподобающее поведение — это вынужденная мера ввиду вашего неподобающего вида. — Неподобающего? — хохотнув, красавица все-таки предпринимает попытку закутаться в халат получше. Однако на этот раз и вовсе игнорирует пояс, скрепляя концы ткани исключительно своими скрещенными и прижатыми к телу руками. — Мне кажется, в умывальне более не подобает разгуливать в шерстяном тяжелом одеянии и наплечниках. Это смотрелось бы странно, как по мне, и не отвечало бы цели визита в такую комнату. Поэтому не понимаю, что в моем виде может смутить чистого помыслами человека. Я ведь беременная женщина, а потому неприкосновенная. А как госпожа для слуги — и вовсе всегда недосягаемая. Так будь добр уведомить, что же ожидал увидеть ты, когда, покинув основную гостиную моих покоев, решился пойти искать меня в будуарных комнатах? — свои провокации она проговаривает вкрадчиво, почти мурлычет. Как кошка, что нежится на солнышке, молодая женщина изгибает свою изящную шею и тихо вздыхает, словно так сильно устала; будто голова ее становится слишком тяжелой, чтобы леди было по силам ее держать самостоятельно. Посему-то Орза находит вынужденную опору в дверном косяке, прислоняется к резному дереву краем лба. Длинные густые волосы, перекинутые на одну сторону, обрамляют и загадочной вуалью скрывают часть ее красивого лица. — Служанок. Ибо даме вашего статуса не подобает самостоятельно отворять двери. Для этого лорд огня Созин удерживает целый штаб обслуги. К тому же после известия о смене вашего положения количество прислуги было удвоено. Непонятно только, почему вы пренебрегаете заботой хозяина огня и своими вольностями подвергаете опасности нерожденного отпрыска государя? — Потому что я нуждалась в отдыхе и покое. Я хочу свободы, — леди огня снова меняет интонацию и положение рук, упирая левый кулак в бок точеной талии. Том Изао смотрит исключительно вперед, перед собой, лишь вглубь королевской прихожей, что простилается перед ним. Но все равно замечает, что Орза снова забывает придерживать халат, открывая непозволительные участки благоухающего тела. — …Да и к тому же непонятно, как служанки могут уберечь меня в случае нападения или другой беды, если большинство из них не покоряют огонь и не владеют холодным оружием. Хотя, может, я чего-то не знаю. Но ты, как хранитель покоев хозяина огня и исполнитель личных поручений, должен знать больше. Это наверняка. Так будь добр поведать мне, Том Изао… — …Ведаю, что забыл о еще одной просьбе государя к вам: не опаздывать на сегодняшний ужин. Недопустимо проявлять неуважение к гостям. Убедительная просьба: распределите время правильно. — Это все? — Так точно. С вашего позволения я откланяюсь. — Позволяю… — Непроницаемое лицо мужчины и его стальной, непреклонный голос наверняка оставили бы ее в разочарованных и безутешных чувствах. Если бы не одно «но»… — Но в следующий раз держите свою плоть в узде, если не желаете, чтобы наш великий хозяин заподозрил в ваших помыслах что-то неладное. — Орза все же замечает, как вздернулась и затвердела от прилившей крови область его паха. То, что мужчина так старательно пытался скрыть. — И вы будьте осторожны, если смеете упрекать в неосторожности других. — Она нарочито не прячет самодовольной и саркастичной ухмылки. Удостоверилась: этот холоп такой же, как все. Ничего святого… — Разумеется. Не сочтите за дерзость, но лорд огня будет доволен, если сегодня у вас найдется время для дополнительной работы со словарями. Результат должен стоить затраченных усилий.       …Капитан все же заметил орфоэпическую ошибку в ее речи. Проклятье! Она была всего лишь одна и такая незначительная.       За Томом захлопывается дверь, а Орза стискивает зубы и кулаки. Лишь Агни ведомо, как сильно она ненавидит здешний манерный язык с его глупыми длинными словечками. Ненавидит, как и все в этом дворце. В этой клятой Кальдере.

****

      Как ни странно, едва ли не единственное, чем не мог похвастаться дворец лорда огня, — это хорошим освещением. Для светлости главных покоев и веранд с количеством свечей порой даже слегка перебарщивают, отчего во время, когда луна правит на ночном небе, создается впечатление, что вся ясность дня находит себе приют в этих королевских палатах. Однако с коридоров почти никогда не спадает полумрак. Если многих такое положение дел пугает и настораживает, то капитану малого огненного крейсера просто все равно. Факелы позволяют видеть, какова дорога стелется под ногами? Этого ему уже достаточно. Темнота обволакивает и рассеивает фон, не дает портретам, витиеватым орнаментам гобеленов и разной дребедени с драгоценными сувенирами на полках отвлекать внимание, позволяет сконцентрироваться на мыслях и наконец разложить их по полочкам. Том Изао уверен: во всем и всегда должен быть порядок.       Ставшая фоном физическая явь не отвлекает, но все еще умеет удивлять: стоит ему обогнуть колонну, как в его ногу вписывается неожиданно возникшая на пути юная особь. — По коридорам бегать нельзя. — Упс… А я не бегала, — отступив на шаг назад, говорит девочка. Скрепляет руки в замок за спиной и начинает взирать на свой носок, рисующий полукруги на красном ковре. — Я просто шла. Быстро. Очень-очень-очень-очень-очень-очень… — Отставить отговорки. — …Она просто быстро шла! — вновь раздается из-за угла, что вынуждает Тома Изао перевести свой строгий взгляд с одной малышки, что топчется около него, на ее точную копию, на всех парах мчащуюся к ним. — Просто очень-очень-очень… — По коридорам дворца бегать нельзя. И это касается всех, — безапелляционно повторяет Том Изао, скосив острый взор в сторону подбежавшей девочки, заставив сглотнуть и умолкнуть обеих. — Ну. Кто был инициатором забега? — спрашивает капитан и терпеливо вздыхает, когда, удивленно вытянув лица, провинившиеся особы одновременно тычут пальцами друг в друга. Такие одинаковые, что создается впечатление, будто кто-то просто сделал твердую поверхность зеркала невидимой, но оставил возможность отображать реальность. Обоим лет семь от роду. Том Изао невольно одаривает их более внимательным взглядом. Одинаковые одежды, одинаково тонкие черты лица, даже одинаковое, совершенно точное отсутствие бровей! И только цвет лент в черных волосах, что у собраны в хвосты, выдает отличие. У одной девочки в волосах бант розового цвета, у другой — красного. А еще глаз Тома затрагивают длинные металлические щипцы в руках одной из проказниц. — Ты. Что это у тебя в руках? — А? А это… не мое, — в подтверждение своих слов девочка тут же прячет вещь за спину, а потом за пояс. Будто прибора и в помине не было. — Я вижу, что не твое. Кого обокрала? — только и успевает молвить Том, как из противоположного крыла коридора выбегает женщина с охапкой разнообразных предметов для ухода за волосами и, кажется, кожи. Не сказать, что капитан в этом хорошо разбирается. — Ло! Ли! Вот вы где! Я-то вас везде ищу. Семь потов сойдет, пока вас догонишь, — урывчато от сбившегося дыхания говорит подоспевшая долговязая женщина. На тонкой коже ее удлиненного худого лица с неглубокой сеточкой морщин проступили скромные капельки соленого пота. — Да-а, мы быстрые! — Очень, — женщина соглашается не рассерженно, а, скорее, действительно утомленно. Переложив все предметы в одну руку, она кое-как пытается поправить малиновое кимоно и привести в порядок растрепавшийся от бега узел темных волос. Закончив с этим, женщина с улыбкой взирает в лицо Изао. — Спасибо, Том-Том, что присматриваешь за девочками. — Вам не за что меня благодарить, госпожа Ирори, — его привычно жесткий тон невольно смягчается. Она же в ответ лишь негромко посмеивается, словно услышав старую, но всегда уместную шутку. Ее пучок с невзрачной позолоченной шпилькой забавно подрагивает вместе с ней.       Пускай Ирори выглядит чуть старше своих лет и ее внешность лишь в лести можно упомянуть как классически прекрасную, эта женщина цепляет другим. Она всегда так вежлива, мила и незамысловата, что у всякого, кто с ней знается, невольно крепчает убеждение: у такой просто не может быть недругов. — Ну что ты? Какая же я «госпожа»? И звания главной камеристки леди огня мне предостаточно. — Прикрыв глаза, Ирори склоняется перед капитаном в реверансе, как всегда делала при монарших особах. — Так, дочурок нашла. Теперь дело за малым: найти щипцы для волос леди. Ох, беда-беда! Где они? — приложив ладонь к щеке, женщина начинает растерянным взглядом бегать по ковровой дорожке и углам, будто действительно верит, что предмет для выравнивания волос мог оказаться в похожем месте. — Эти? — Том Изао протягивает камеристке щипцы, выдернутые им из тисков пояса девочки с розовой лентой, которая упрятала вещь за спиной, но с приходом матери непредусмотрительно повернулась ею к капитану. — Ой, да-да, эти! Благодарю вас! Благодарю… — Как ребенок, Ирори прихлопывает в ладоши, запоздало припомнив, что заняты ее ухоженные руки, отчего оказывается слишком близка к тому, чтобы собирать шпильки и гребни с полов. — Теперь поспешим к госпоже Орзе, она наверняка заждалась нас. Беда-беда! Скоро прибудут гости, а у нас еще ничего не готово… А с тобой, Ли, мы еще будем разговаривать. — Заполучив себе искомый прибор, женщина тянет виновницу за руку, собираясь удалиться. Вторая же дочь машинально цепляется за руку сестры. Хода такой цепочкой уже стала в их небольшой семье привычкой. — Ну, ма-ам!.. А это не я. Это все Ло! — Что?! Это неправда! Мама, она обманывает! — Ничего-ничего. Вечером разберемся. Если бы не Том-Том, то вы бы обе у меня… Уф. Спасибо тебе, капитан! — отойдя на приличное расстояние, восклицает Ирори. Оборачивается и с улыбкой машет ему. Словно добрая старшая сестра. Которой у Тома Изао никогда не было. Как и всей другой родни.       Сдержанно кивнув камеристке напоследок, мужчина провожает ее долгим взглядом — удивительно эмоциональным, как для него, — и спешит покинуть длинный коридор. У хранителя покоев хозяина огня, как всегда, дел невпроворот.

****

      В следующий раз свою уверенную поступь капитан замедляет уже около лестничной клетки, расслышав невнятные переговаривающиеся голоса. — …Такое недавно слышала! Неделю назад по приказу хозяина огня арестовали еще один игорный дом, — выпучив удивленно глаза, молвит своим подругам женщина, чье лицо и платье местами припорошены мукой, свидетельством ее недавней работы с тестом. — Вот дела-а… Молодец наш великий Созин! — вторит ей ее подруга, приобнимая большую корзину с бельем. Там, где роскошная лестница сворачивает по направлению к подсобке, три дворцовые сплетницы разнежили свои пышные тела и юбки на нижних ступеньках, коротая время за любимым делом. — Молодец, так молодец! Представляете, это пристанище безобразия было открыто в самом центре столицы. Где-то в подземелье! — Ба-атюшки! — А я слышала другое: как раз в том же доме недавно все свое состояние проиграл последний из рода Сеи’нака. Ну, по мужской линии. Протрезвел — и с горя потом повесился. Светлая память… — Да какая светлая! Типун тебе на язык! — привыкнув размахивать черпаком, поварихе немного неловко жестикулировать пустыми руками. А скромно промолчать никак нельзя. — Ну а что? Такой род великий оборвался; говорят, их представителям случалось породниться с самой Аватаром Киоши! — А почему оборвался-то? А как же эта наша Ирори… Разве она не его, покойного, дочь? — вопрошает третья женщина, уперев в бока все еще влажные, но не очень чистые руки. — Его, его. Только ж вот какая из нее Сеи’нака? Незаконнорожденная же! Покойный Софер Сеи’нака так ведь и не признал девку. Не успел… — Пха, будто бы он собирался! Насколько я ведаю, все, что он сделал для дочки, — это устроил ее во дворец лорда огня. Да и то — кем? Служанкой? А теперь и вовсе оставил дочь без кола и двора, иль вы думаете, отчего Ирори уже который месяц безвылазно сидит во дворце? Ей с дочерьми просто возвращаться некуда! Ох, жалко ее, сама байстрюком была, теперь двоих таких же растит. — Подождите-ка. У нее же вроде где-то муж был?.. Или я что-то путаю… или это не у нее? — А что муж?.. Объелся груш. Был, был — да забыл! Обрюхатил наивную перед помолвкой — и был таков. Только его и видели. Но будем честны, а кто на нее, такую, поведется? Ирори наша хорошая, конечно, я люблю ее как начальницу, но страшненькая же… Лицом и вовсе на крысу походит. Да и старая ведь уже… Сколько ей, тридцать пять? Другое дело моя кузина — красавица! Гладкая такая, — доказывая свою правду, прачка надувает щеки и подносит к ним ладони, затем дорисовывает воображаемые округлости в районе груди и бедер, — крепкая, а с лица хоть воду пей! — …Я так понимаю, в прачечной и на кухне давно не было проверок? Потому что лестницу проверят уже сегодня. Хаза, будешь утверждать, что она уже начищена до блеска? — Нет-нет, что вы! — застигнутые Томом Изао врасплох, служанки неуклюже вскакивают на ноги. Сложив руки, словно в молитве, окликнутая Хаза начинает спешно оправдываться. Запоздало, но смекнули женщины, что такими порочащими чужую честь разговорами в Стране Огня можно не просто схлопотать гневный выговор, но и на плаху без суда отправиться. Ибо немагам Агни Кай не грозит. — Простите… что мы тут говорили. — Я притворюсь, что этого не слышал. Да и что это за разговорчики в стро… под лестницей?! А ну за работу! — от его грозного восклицания прислужницы тут же послушно бросаются врассыпную, как муравьи, каждая припоминает о своей заботе. Минута-две — и в помещении снова становится тихо. Так и должно быть, ибо возможность насладиться звуком потрескивающего огня не должна изыматься.

****

      Созерцание собственного отражения в зеркале почти всегда приносит Орзе усладу. Лишь когда служанки кружат вокруг нее, как пчелы вокруг улья, пудрят лицо с правильными чертами лица, подводят специальными чернилами глаза или смазывают кожу шеи и ключиц душистой водой, леди огня ощущает, что здесь, во дворце, действительно находится на своем месте. Особенно приятны Орзе процедуры по уходу за волосами. От аккуратных и бережных прикосновений умелых рук служанки кожа головы приятно пульсирует, и так хочется прилечь на кушетку и наслаждаться… — Миледи, не откидывайте назад голову, пожалуйста. Иначе мне не удастся хорошо закрепить прическу… — на робко озвученное замечание Орза вздыхает, но повинуется без сопротивлений. Вскоре находит себе другое утешение, а рукам — занятие в перебирании украшений, что покоятся в нескольких шкатулках, расположенных на столешнице перед ней. Молодая женщина подносит к лицу то одну пару серег, то другую, пытаясь выбрать лучшую.       Ее рука едва видимо вздрагивает, когда из соседних комнат доносится голос вошедшей в светлицу Ирори. Хоть когда хозяйка комнат, смотря в свое зеркало, встречается со своей главной горничной глазами, королевский взор снова становится надменным. И никакого волнения. — Госпожа! Простите, что припозднилась. Хотела, нагрянув накануне в вашу спальню, принести вам чистые платки — они пригодятся, я знаю, — тонкие губы Ирори расплываются в доброй улыбке. Однако со следующим словом ее гримаса как-то незаметно оборачивается на серьезность и настороженность. — Заметила, что из вашего ложа исчезла золотая шелковая простынь. Хотя ее застелили только вчера, я лично присутствовала при этом. Хм, может, кто-то из обслуги по незнанию ее сменил? — Нет-нет. Я сегодня поутру помогала прачкам в разборе грязного белья, и, кажется, постелей такого цвета там не было. Только айвори и бордо… — не отвлекаясь от сотворения прически, отзывается, вполоборота обернувшись, удивительно осведомленная Зули. Кох бы ее побрал… — Ах, простите, госпожа, я потянула вас за волосы? — спохватывается девушка, заметив вдруг поджатые губы Орзы и то, как ее взгляд с зеркальной поверхности и шкатулок соскальзывает куда-то в угол комнаты. Туда, где в камине ровным уютным пламенем играет огонь. — Все в порядке! Не волнуйся… — спешно придя в себя, отзывается Орза, непонятно кого успокаивая. — А вообще, мало ли… Может, золотой комплект украл кто-то из горничных. Мне по чем знать? — Вернув своему облику флер былого равнодушия, леди огня пожимает плечами, смотря теперь на свою беззаботно качающуюся ногу, перекинутую на другую. — Что вы, леди Орза! Разве может такое быть? При дворе самого монарха? Ох, беда-беда, безобразие! — эмоционально выпалив, Ирори прижимает к сердцу щипцы. Заодно и припоминает, зачем пришла: — К слову, я принесла этот чудный прибор. Сейчас разогреем его и выпрямим ваши кудри. Чтобы все было должным образом… Зули, я надеюсь, ты уже смазала волосы госпожи маслами? …Зули! Что ты делаешь?! — негодованию Ирори просто нет предела, когда, подойдя к туалетному столику монарха-консорта ближе, она узревает результат многочасовых приготовлений: неподходящий макияж, совершенно нелепую прическу. Все немодно, все не так! — Немедля убери это ужасное перо!       Служанка Зули, как пугливая птица, вздрагивает да печалится, что упорхнуть не сможет. Ее рука так и замирает с тем орлиным пером над косами, а глаза с надеждой взирают на прикрывшую веки Орзу. — …Нет. Оставь перо. Я все еще хочу, чтобы ты украсила им мою праздничную прическу, — наконец срывается с губ госпожи твердый ответ, что чуть успокаивает Зули и еще более возмущает Ирори. — И я не позволяю распрямить мои волосы. — Госпожа! Но… но так нельзя! — Ты говоришь так, будто считаешь мои вьющиеся волосы недостатком. Это не так, Ирори. Мои локоны — это моя гордость, часть моей природы. Я не позволю губиться над ними. — Подкрепляя действием сказанное, Орза берется поправлять замысловато полусобранные на затылке крупные завитки, малая часть которых кольцом закреплена на макушке, а другая — струится каскадом вдоль спины и до самых ягодиц. — Должно быть, вы имели в виду «глумиться»? — Именно это я и сказала! Или ты хочешь упрекнуть меня? Расстроить?! — …Простите, — не выдержав рассерженного взора и тона, отступает камеристка, потупив в пол взгляд янтарных глаз. За годы службы при дворе она научилась, что с господами всегда нужно быть младше. Пусть и биологически Ирори старше своей нынешней госпожи почти в два раза. Той ведь всего-то восемнадцать от роду. — Это было очень невоспитанно с моей стороны. Я просто хотела помочь, сослужить вам добрую службу… — Обойдусь без твоей помощи, — фыркнув, Орза небрежно отбрасывает в сторону массивное золотое колье, щедро усыпанное рубинами и шпинелью, которое она примеряла досель. Да так, что украшение едва не падает со столешницы на пол. — Разумеется, я ведь не ваша учительница… — Ирори же аккуратно подбирает изделие и возвращает на место, в продолговатую ювелирную шкатулку. — О, вот еще: в вашей небольшой гостиной я оставила самые свежие модные журналы. Не волнуйтесь, вы можете выбрать любое из платьев, ведь они уже предусмотрительно сшиты по снятым с вас ранее меркам… Вижу, вы еще не прибавили в весе. Но даже когда это случится и живот начнет расти, вы сможете носить свои наряды — дворцовый портной подгонит их под вас. Заканчивайте здесь и поспешите взглянуть!.. — Будь добра перестать уговаривать меня. Я уже выбрала вечерний наряд и даже надела его, — прерывая очередной залп лепечущей камеристки, сообщает о своем решении Орза. До этого сидящая на стуле с высокой спинкой вплотную к столешнице, она отодвигается специально так, чтобы камеристка смогла лицезреть ее роскошное вишневое платье с украшенными золотом наплечниками во всей его красе. Леди огня приподнимает вверх руки, позволяя тафте широких рукавов наряда красиво струиться, играя волнами и сияющими переливами. Жаль, что взгляд старшей горничной приковывает совсем другое. — Но, леди Орза, вы не можете отправиться на званый ужин в главном дворце в столь откровенном платье! Это же не Угольный остров. Здесь ваш наряд должен обязательно прикрывать ключицы, шею, но главное, живот. Тем более в вашем положении… — Орза закатывает глаза и цокает языком — очередные лекции. Почему каждый в этом злосчастном дворце считает, что имеет право поучать юную хозяйку огня? Особенно Ирори. Знала бы только эта надоедливая глупая женщина, как Орзе претит вся ее наигранная забота и участливость. Почему ей все нужно объяснять на пальцах? — Что не так с моим животом? В одежде воинов солнца он почти всегда открыт. В этом сакральное значение: я не могу прикрыть область ниже пупка, ибо там находится основной источник женской энергии. Об укрытии солнечного сплетения и вовсе речи быть не может, тем более при беременности! Третья чакра — главный источник моей огненной ци. Укрытие ее темным лоскутом ткани — это как попытка свести на нет силу моего огня. Будь добра и объясни, как после этого я вообще смогу подарить династии сильного покорителя? — Это всего лишь на один вечер, — выждав, пока шторм в карих глазах госпожи поутихнет, снова вступает Ирори. — Поверьте, так будет лучше. — Я, по-моему, ранее ясно выразилась, что не собираюсь следовать этим глупым правилам. Кто их придумал? Для чего? Эти богатые дочери подхалимов? — Вам не следует так отзываться о ваших фрейлинах. Поймите, как бы там ни было ранее, придворные дамы вам не соперницы, они — ваша свита и подруги. — О чем ты? Они меня не принимают. До сих пор. У меня нет здесь подруг, Ирори. — Ну что вы, а как же я?.. Мы с Зули! — заговорчески переглянувшись с расплывшейся в широкой улыбке Зули, горничной одного с Орзой возраста, женщина искренне пытается поддержать миледи. Ирори знает не понаслышке, как остро может ранить, надломать непринятие социума и отсутствие какой-либо дружеской опоры, поддержки. Орза, однако, не оценивает их пламенный эмоциональный посыл, остужает его холодом жестокой правды: — Вы обе всего лишь моя обслуга. Я хозяйка огня. Мы не можем с вами дружить. Не дружбой называется служба… — и нечего ответить на эти слова, оттого в комнате повисает задумчивая тишина. Она обрывается, только когда Орза резко вздымается на ноги, выпустив воздух из ноздрей, что весьма неожиданно становится настолько горячим, что почти обращается в огонь. Распрямив платье, миледи снова заговаривает, неспешно подходя к большому окну: — Да и потом, если даже я разоденусь подобно всем столичным дворянкам, ничего не изменится, — Орза имеет в виду придворных дам, но с ног до головы осматривает Ирори. Ибо привычный туалет той до боли подобен сетам остальных. Только ткань наряда дешевле, чем у жен министров и дочерей генералов. Орза снова усмехается, это кажется ей до смехотворного жалким. — Лучше уж я буду чтить традиции моего племени. Пусть меня осудят — мне все равно. — Верно, миледи, вы супруга лорда огня, властелина всех огненных земель. Ваше племя — это весь народ Огня. И Кальдера, и Ма’инка, и Шухон, мелкие острова — это все земли ваших верных подданных! — Не тронутая ее речами Орза только отрешенно пожимает плечами, чуть отодвигая штору. Ирори же находит себе место на тахте, устало подпирает рукой чело, но тем не менее не сводит очей с госпожи. Та в глазах матери-одиночки — всего лишь упрямый, запутавшийся в себе и своих отношениях с окружающими подросток, который никому не позволяет подступиться к себе слишком близко. — Орза, ну право, не упрямьтесь. Переоденьтесь. Пока еще есть немного времени. Поймите, это не моя личная прихоть и даже не уступка дворцовым модным канонам, просто… на этом приеме будет много достопочтенных чиновников. И они в большинстве своем — мужчины. Вы замужняя женщина. Не стоит своим видом разжигать запретное пламя в других мужах. Это не кончится хорошо… — О чем ты говоришь, Ирори? Живот — это символ материнства, а беременная женщина свята. Все эротические думы о такой — грязны, нездоровы и недостойны порядочного человека, а, кажется, именно такими чтят себя все эти господа? Эти истины мне твердила еще моя матушка, ей — моя бабушка. Я от них не отступлю! — Совсем по-юношески неумолимая леди огня притопывает ногой в бордовом башмаке, вызывая горькую усмешку на лице камеристки. Они остаются каждая при своем мнении, и обе в полной уверенности; вторая еще не видела жизни, а потому ей просто не дано понять первую.

****

      Все же уступкам по истечению того разговора находится место: поверх выбранного ею платья Орза надевает золотистый пояс-корсаж, довольно широкий, чтобы укрывать от любопытных глаз чрево. Основной каркас прически остается тем же, лишь с условием, что макушку госпожа увенчает традиционным узлом с короной леди огня. И более никаких перьев — здесь их посчитают дикарством архаичной цивилизации. Орзе дозволяется лишь закрепить пучок с огненным гребнем парой золотых палочек. Сплетя свои концы с черными прядями, они расходятся в противоположные стороны, как солнечные лучи.       В предпокоях парадной столовой леди пересекается с лордом огня. Как он того и велел. Ее конечность дрожит, ложась в большую ладонь, по которой уже давно пошла старческая рябь. Его руки большие и мощные, и ее утонченная ладонь кажется в этом сравнении еще меньше. Еще беззащитнее. Словно дичь, которой не счастливится оказаться во время охоты в чистом поле средь низких колосьев. Чтобы проще сглатывался очередной побеспокоивший горло ком, Орза приподнимает голову. Вооружается высокомерным взглядом, идеальной царственной осанкой — под стать грозному супругу. Их руки скреплены, но вытянуты на приличное расстояние.       Эхом отскакивает от стен звук их шагов. Орзе смешно оттого, насколько вместе они походят на шарнирных кукол. В отношениях их пары — пустота, в телах — холодная твердость. Только вот если материал Созина — это твердое дубовое полотно, то Орза — хрупкий фарфор. Но не пустой внутри, как все вокруг считают. Леди огня на самом деле желает не столь многого: пусть челядь и вельможи не обольщаются, она не разобьется. Не под их оценивающим взором…       На манеже Орза снова холодна и беспристрастна, как на сумеречном небе сияющая звезда. Под торжественный выкрик глашатая монаршая чета Страны Огня входит в пышно убранный зал. К тому времени почти все гости уже собрались, а теперь вздымаются на ноги, чтобы учтивым поклоном поприветствовать государей. Не потому что искренне, а потому что так нужно.       Орза без интереса окидывает взором гостей, что сегодня пожаловали на представление. Взгляд венценосной особы замирает на самом юном визитере — необычном лысом мальчике. Инородном монахе, что, как и все вокруг, любопытно рассматривает ее лицо и стан. Но отлично от всех — не украдкой, а широко распахнув большие глаза, чье серебро присыпано блеском очарования. Очарования ею. Уголки губ молодой женщины почти приподнимаются вверх. Ведомая рукой воли случая, Орза садится прямо напротив юного гостя. Возымев возможность разглядывать ее без напряжения в шее, через какое-то время мальчик бросает это занятие. Он по-детски непосредственно краснеет, скручивает губы в трубочку и со слишком явной наигранностью отвлекается на молву, что внезапно становится ему страх как интересна. И это даже мило.       Совершенно непохожий на чопорных и вялых гостей, пребывающих на службе Стране Огня и также за этим столом, этот мальчик и есть тот самый великий Аватар. В этом Орза удостоверяется во время следующей череды приветствий, когда Аватара Аанга официально представляют вельможной грозди.       Заслышав свое имя, юнец резво вскакивает на ноги, озаряет просторную комнату своей белозубой улыбкой и начинает усиленно и старательно всем и во все стороны махать. Неужто действительно рад видеть собравшихся здесь людей? Губы леди огня невыразительно, но таки изгибаются в многозначительной усмешке. Пусть она столь неуловима, что ставится под сомнение ее даже секундное существование. В сущности, какое Орзе есть дело до этого мальчика? У нее есть она, ее мысли и заботы. А за этим столом — ее порция. — Ну что? — как только Аанг снова оказывается за столом и вне поля всеобщего пристального внимания, мальчика начинает буквально распирать желание все обсудить. А тут и Генгис так кстати уселся за длинный стол вплотную к мальчику! Юный Аватар ловит себя на мысли, что болтать здесь о своем, наверное, не очень хорошо, однако решает, что если тихонько, шепотом, то можно. — Как там я помахал? Правильно? Что там пишут твои книжки? Эй, куда ты смотришь? Оу, понятно, — проследив за направлением взора Генгиса, мальчик понимающе кивает. Торговец, словно заколдованный, как и сам Аанг минутами ранее, поглощен рассматриванием жены лорда огня. Однако та красивая леди, как сдается мальчику, не питает к его другу взаимного интереса.       Эол, сидящий по другую руку от Генгиса, тоже подмечает новое увлечение единоземца, ввиду чего голубоглазый монах испускает ироничный смешок, который тут же маскирует за попыткой откашляться. Однако доброму сердцем Аангу хочется то ли подбодрить смуглолицего приятеля, то ли попробовать переключить его внимание, но Аватар наспех вспоминает, что ему совершенно некогда. Он здесь не за этим.       Так что, собрав волю в кулак, серьезно надув щеки, мальчик принимается внимать основному разговору за столом, чтобы когда Созин вдруг спросит его что-то по теме, ладно и вовремя ответить, попытаться поддержать беседу. А иначе вдруг хозяин разозлится? Этого Аанг боится едва ли не больше всего. Хоть старик пока и проявляет к мальчику дивное и, как кажется Аватару, неподдельное дружелюбие, Аанг все равно пытается следовать совету Гияцо об осторожности и против воли каждый раз содрогается, когда лорд огня окликает его.       За их первой совместной трапезой (был ли это поздний ужин или слишком ранний завтрак — юный мастер так и не решил) они побеседовали с хозяином огня на общие темы, избирая такие, в которых углы были максимально закруглены. Мальчик не готов к открытым конфликтам и острым, как кинжалы, разногласиям, посему вместо вестей об армиях и оккупациях предпочел узнать, почему волосы в Стране Огня соотносятся с честью; что мантия хозяина огня такая тяжелая и грузная на вид уже несколько лет на деле не является таковой благодаря особому мастерству портных; что Созин, оказывается, младший брат трем своим многим старше него сестрам, но что куда важнее, как выразился сам хозяин огня, у него имеется лисокоза с кличкой Почча. Он назвал ее так в честь своей давней знакомой. Ныне покойной, по его словам. Также Аангу теперь известно, что лорд огня любит спать больше, чем есть, предпочитает гулять в ветренную погоду, никогда не катался на пингвинах, но очень того бы хотел. Оттого и так расстроен, что вожди Племен Воды не хотят звать его в гости.       За разговором Аватар и лорд огня скоротали время до самого рассвета, из-за чего после мальчик был вынужден наверстывать упущенный ночной сон дневной дремой в особняке магистра. Ему ведь очень не хотелось клевать носом во время торжества, на которое монарх пригласил Аватара и всех его спутников. Аанг пытался надоумить Созина, что устраивать пир в честь его прилета совсем необязательно, однако лорд огня остался непреклонен, утверждая, что двойной праздник просто не может быть скромным.       Отголоски сознания ругали Аанга за нерешительность и замедление походки по дороге к достижению истиной цели визита, но мальчику удается задуть эти тлеющие угли, когда он понимает, что и монах Гияцо в разговоре с хозяином огня канителит. Накануне было решено, что за торжественным ужином говорить с монархом будет в основном старый учитель. Остальные же воздушные кочевники, чтобы не сболтнуть лишнего и неуместного, вступят в разговор лишь при надобности, личном обращении. Понятное дело, что последнее заключение относилось главным образом к юному Аватару, которому Созин отвел место по правую руку от себя. Такое расположение — после места во главе стола, кое занял сам хозяин огня — является наиболее почетным. — …Говорят, «Воронка смерти» переместилась из центра Восточного моря в воды Межконтинентального океана и продвигается на север, к берегам Царства Земли, — отпив накануне шербета из своего стакана, затягивает новую петельку разговора лорд огня. — Эти слухи правдивы, ибо мы видели это воочию, — не отстает согласиться Гияцо, заставив бровь Созина скользнуть вверх. — Пролетали над тем местом. Однако слишком на большой высоте, чтобы рассмотреть детально… — Вот как? Что же, существование этого водоворота — большое горе. Скольких людей он лишил жизни — не сосчитать! Как жаль, что мы не можем лично выразить соболезнования всем потерпевшим. Однако считаю, что в память о погибших и без вести пропавших стоит поднять в следующий раз бокалы. И чашки, — подытоживает Созин, обратив взор на иностранных гостей. Воздушные покорители — единственные особи за столом, что после тостов лорда не обхватывали пальцами ножку винных бокалов с плескавшейся внутри спиртовой жидкостью. — Мудрейший Гияцо, дорогие монахи, право, может, все-таки отведаете с нами сливового вина? — Мы не употребляем алкоголь и не отступаем от принципов, достопочтенный Созин, так что увольте, — мягко, но твердо спешит заверить член совета Южного Храма Воздуха и растянуть губы в улыбке, что тут же тонет в белых усах. — Несите-ка лучше сырные закуски. — Ох, верно, думаю, все уже заждались их! — Стоит лорду огня махнуть рукой, как официанты тут же начинают пестреть серебряными крышками с ароматными лакомствами, только чудом находят для каждого блюда место на и без того заставленном разнообразными яствами столе.       Хрустящие вонтоны с тягучей сырной начинкой внутри, такие аппетитные сырные рулетики, сырный пирог, сырная запеканка с красным перцем, цыпленок под сыром, сытное сырное ризотто, несколько видов салатов затертых, залитых сыром и еще множество блюд, названия которых Аангу неведомы, но от которых слюнки текут не меньше. Горный сыр — тот самый ингредиент, что объявлен королем сего вечернего меню. Аватар любит его и испробовал на вкус много раз, но только в составе воздушных национальных блюд — почти всегда незамысловатых, без изысков. Почему бы не оценить эксперименты чужеземных поваров? — Великолепный вкус! — только единожды откусив шмат от слоеного конвертика с плавленым сыром внутри, Созин оказывается без сил перед охватившим его восторгом. Стоит сказать, что старый лорд — известный гурман. Угодить ему — значит быть действительно искусным поваром. — И во многом благодаря вашему продукту. Как вы его делаете? — Наши якотигры питаются особой травой… — в привычной манере отдаленно начинает старый монах. — Их молоко отлично от такового у других животных. — Это понятно. Но мне интересно узнать подробнее о процессе приготовления. — А это уже наш маленький горный секрет. — Вот оно как! — чуть громче обычного выпаливает Созин. Утерев губы шелковым платком, он начинает неспешно поглаживать-почесывать пышную седую бороду, шутливо-угрожающе продолжая молву: — Ну что же, раз не хотите делиться тайной, тогда уж пообещайте, что сумеете заготовить предостаточно сыра для моего двора и впредь. Надобно нам с вами подписать долгосрочный контракт. — Как вам будет удобно, — поводит плечами старый монах, зачерпнув плов с добавленной в него горстью сухофруктов. Спешно отправив кашу в рот, но при этом тщательно прожевав, прежде чем наполнить яством желудок, Гияцо снова заговаривает: — Но стоит добавить, что у нас осталось не так много молочного продукта, ибо ранее мы позаботились о том, чтобы избыток сделанного в храмах сыра можно было найти и приобрести и на рынках Царства Земли, и в Стране Огня. — Уведомлен. Одно время мои люди буквально охотились на него. Но увы… Попробую его впервой! — о своей мнимой неудаче Созин заявляет совершенно без грусти, но весело. Аанг предполагает, что Лорд Огня скорее всего оптимист, а такие люди в целом импонируют мальчику многим больше пессимистов. Это Аватар совершенно точно осознал после знакомства с Ксией. Она, к слову, тоже сидит за длинным столом, вдали от Аанга, но зато близ Гияцо. Когда юный мастер изредка бегло скользит по ней взглядом, она обычно либо пытает огненных знатных дам своим пронзительным чернильным взглядом, либо, потупив и вовсе взор, безмолвно поглощает пищу. Очень скучно. — Наверное, вам просто не очень везло. Но не стоит печалиться посель. Как я и говорил, сыра не так много, и он очень хорошо разбирается людьми. Наши цены исключительно символические, это больше как храмовое подношение, чтобы каждый, даже бедняк, мог отведать яство. За него мы запрашиваем главным образом лишь доброе слово и благодетель. — Не скажите, мудрейший Гияцо. На рынке стоимость вашей продукции весьма высока. Это и не странно, принимая к сведенью не менее высокое качество, однако словами о доступности для самых бедных слоев населения вы меня, право, улыбнули. — Хм-м, сожалею, что вашим людям, похоже, довелось столкнуться с перекупщиками, а не настоящими монахами-торговцами. Потому что наши воспитанники чисты на руку и порицают жадность и ложь, — вдругорядь отвечая Лорду Огня, старый учитель Аватара не меняет интонации и умиротворенного выражения лика. Не вздрагивает телом, однако косит многозначительный взор в сторону Эола. Тот же в свою очередь не ведет и бровью, а размеренно дожевывает и сглатывает грибной салат. — Может и так. Допускаю, что вы правы…       Словно передавая неоглашенную эстафету, Эол, награжденный взглядом Гияцо, боковым зрением касается фигуры Генгиса. И замечает, что положение тела и взгляда коллеги-торговца осталось точно таким же, каким было почти полчаса назад. Эол уже без усмешек закатывает глаза: с этим определенно нужно что-то делать. Сейчас же.       Так что спустя миг раздается весьма красноречивое шипение смуглявого покорителя воздуха, после чего он пронзает потревожившего его напарника рассерженным взором. Тот ибо тривиально, но весьма болезненно наступил Генгису на ногу. — Отомри, дружочек, и смени объект наблюдений, — напротив спокойно и улыбчиво отвечает ему Эол. Пусть и его улыбка не лишена пигмента лукавого ехидства. — Твой пристальный взгляд привлекает слишком много внимания и может вызвать негодование или даже осуждение. Расслабься, — уже мягче добавляет он, заметив, что его тихие слова заставляют тело Генгиса заметно напрячься и порождают сложную гамму чувств на лице. Это нечто пограничное между красным смущением, если не стыдом, от ударившего голову осознания, очередным приступом замешательства и попыткой совладать с собой, чтобы снова стать серьезным и собранным. Ну или хотя бы показаться таким.       Для Генгиса это ой как нелегко! Вокруг слишком много незнакомцев, все как на подбор — важные, недружественные и не привыкшие забывать оплошности на вид. Мужчину пробирает насквозь, словно разъедает кожу дым оманы, что все вокруг только и делают, что смотрят на него. Растерянность. Клятая и беспощадная, что никак не хочет пойти прочь. Но нужно сосредоточиться. Хотя бы на трапезе. Хотя бы на чем-то.       Разомкнув на миг зажмуренные веки, Генгис начинает внимательным взором полировать разложенные перед ним столовые приборы. Кажется, что каждому из гостей их выдано по целому набору. Напрасно пачкать все, так как почти со всеми блюдами можно совладать одной вилкой и руками. Но так только кажется — Генгис об этом читал, ибо заведомо предположил, что столовый этикет — важное звено в своде общих дворцовых правил. Оттого и, отложив любимые политические трактаты в сторону, он с кропотливостью настоящего ученого изучал вчера порядки, особенности и правила трапезной культуры Огненной Страны до глубокой ночи, даже задремал над книгой.       Пусть говорят, что книга под спящей головой закрепляет полученные знания, у монаха выходит все с точностью до наоборот. Сосредоточившись на других параграфах, Генгис дошел до раздела со столовым серебром и перечнем соответствующих блюд, для поедания которых применяли тот или иной прибор, в тот захудалый момент, когда усталость уже начала осыпать его работающий на износ мозг своей сонной пыльцой. Как итог: в голове — сплошная каша, каша и в его тарелке — единственное яство, что он досель отважился положить в свое золоченое блюдо.       Генгис наспех взирает по сторонам, на аристократов и монахов, подмечая, что в тарелках почти всех — пестрый водевиль из разных блюд. Наверняка слишком подозрительно, что в его тарелке дела обстоят иначе. Тогда воздушный покоритель бегло изучает стол и блюда, к которым может без сторонней помощи дотянуться. Ни одного привычного или знакомого яства! Но все же он решается опробовать многослойный салат с богатым декором из оливок, маслин, зелени, колец лука и треугольничков томатов, завернутых сверху, словно в подарочную ленту, в длинную лапшу — почти произведение искусства. Взяв вилку с тремя зубцами в правую руку, а деревянную ложку — в левую, как это делается, если вместо ложки орудуют ножом, он начинает есть…       Полностью сосредоточившись на блюде, Генгис и не замечает, как его действия, казавшиеся самому монаху незамысловатыми, начинают приковывать взгляды расширенных глаз других гостей. На этот раз их внимание неиллюзорно. Сам житель Северного Храма осознает это, когда в зале почти полностью утихает молва и звуки трапезы остальных.       Вжавший в широкие плечи бритую голову мужчина еще не понимает, что конкретно успел сделать не так, но ему уже упрямо хочется быть покорителем земли, чтобы в моменте суметь провалиться сквозь землю. Или хотя бы спрятаться под стол, где его наверняка ожидает еще больший позор. — Хэй, — негромко восклицает Эол. Первый, кто решается снять укутавшее комнату полотно тишины. — Господа, почему вы так внимательны к ужину моего духовного брата? — В самом деле! — подхватывает мотив лорд огня. — Почему вдруг затихли ваши беседы, министры и дамы, наши славные генералы? Если наш иностранный гость немного ошибся с выбором столовых приборов, это простительно. Все-таки «Каминный бал» — слишком этническое блюдо и пользуется популярностью только среди представителей высшей аристократии Народа Огня. Не зазорно, что горным монахам не знакомы тонкости вкушения этого яства. Вы ведь не пробовали ранее ничего подобного? — Созин небогато жестикулирует и смысл подгоняет таков, будто обращается ко всем монахам разом. Однако смотрит он на Эола, посему именно тот ему с улыбкой и дает следующий ответ: — Это так, посему для нас, монахов, большая честь угоститься им. Благодарим. Хотя все же признаюсь, что удивившая вас инаковость в привычке — это не совсем оплошность. Просто нам близко течение философии фэн-шуй, распространенное на Юго-Востоке, — на последней фразе интонация приятного голоса Эола чуть видоизменяется. — Кажется, не слыхал о таком ранее, — говорит Созин и на недолгий миг задумчиво умолкает. Чтобы после с энтузиазмом продолжить, заставив Эола хмыкнуть сквозь улыбку, а подданных усложнить нахмуренные лица. — Просветите же нас! Будет интересно, чем отлична эта школа от классической и какое имеет объяснение канонов. — Ну, возьмем для примера возникшую ситуацию: в отличие от традиционной школы, юго-восточная предполагает, что негативная энергия, сочащаяся из острых углов, делает это искосной стеной относительно всего пространства. Уж вышло, что мой дружочек сидит так, что стена негативной ци проходит почти точно сквозь его правую руку. Поскольку ваше столовое серебро начищено до совершенного блеска, оно, как зеркало, отражает энергию. Поэтому становится небезопасным орудовать серебряной вилкой, используя правую руку, потому что так перенаправленные потоки могут навредить другим дорогим гостям. Допустить это — неслыханно для монахов, — под конец тронутые легким крылом радости тонкие уста Эола приспускают уголки вниз. Голос становится серьезней, и он медленно моргает, чтобы вскоре снова открыть взор для встречи с очами старого хозяина огня. — О да. Мы наслышаны о миролюбивых принципах воздушной нации… Что же, благодарю за пояснение. Обязательно ознакомлюсь еще с этим учением геомантии. Очень рад повстречать наконец-то единомышленника. Однако, — Созин демонстративно берет в руку нужный, с четырьмя зубцами прибор, — все же ошибся в выборе разновидности вилки ваш «дружочек». «Дружочек» — какая милая фамильярность, — старик посмеивается и снова обращается к сидящим за столом подданным, пытаясь подключить их к обсуждению: — Не хмурьте серые лица, господа и леди, вы ведь тоже не всегда были достопочтенными ханжами, — …однако попытку Созина нельзя назвать успешной. — Оу, и этому тоже промаху дружочка есть не столько логичное, сколько суеверное и символическое объяснение. С вашего позволения… — начав снова говорить, Эол пятится назад, ненадолго умолкая, и, лишь завидев одобрительный кивок государя, продолжает: — Число «четыре» символизирует не только единство четырех стихий, но и «злую Голову дракона» — если не ошибаюсь, одно из небесных тел, которое покровительствует «четверке». Именно из-за этой двойственности и мистификации нам, монахам, милее тройка. И так во всем… Привычка. — Занятно-занятно. Зато теперь становится понятно, почему эмблема воздушных монахов состоит именно из трех спиралей. Хочу узнать ваше мнение на этот счет, подданные гости! — все еще вежливый, но уже приказной тон. И вельможи неохотно повинуются.       Да, Созин безусловно знает, что никто из его приближенных аристократов не разделяет его увлечений. Он привык к этому настолько, что почти не мыслил, что может быть по-другому. Оттого и удивился, когда монах вдруг обратился к любимой лордом геомантии как к ковчегу аргументов. «Либо действительно единомышленник, либо просто очень проницательный», — такую оценку вскоре мысленно даст Эолу Созин. В тот миг, когда реку основного разговора перенаправят в другое русло. Снова в центре, почти как и всегда, любимые нейтральные темы-сестрицы бесед о погоде. Вот только, заполучив приподнятое настроение, хозяин огня теперь позволяет себе сдержанно шутить, необидно поддевать серьезность гостей, ослабляя таким образом оковы изначального официоза. И Аанг начинает чувствовать себя за этим столом, если не как дома, то уж точно свободнее. Аватар почти перестает волноваться и дергаться, позволяет себе чаще вступать в беседу и делает это с большим удовольствием.       Ему начинает казаться, что все это время он просто накручивал себя, а шанс, что все сложится должным образом, очень велик. Ведь Созин — мальчик еще раз изучающее глядит на седого коронованного мужчину — хороший человек…       А еще очень хорошей Аанг находит весть, что следующие в очереди на вынос — долгожданные сладости. Тут же юный мастер и приунывает, когда Созин в следующий миг сообщает, что десерты должна опередить его важная весть. Что же, зал, наполненный иностранными гостями и самыми влиятельными людьми Страны Огня, замирает в предвкушении. — …Как и предсказывали Мудрецы Огня, после появления у нашей великой страны законной хозяйки духи и великий Агни смиловались над Огненным народом и честью королевской семьи. — Созин впервые за весь вечер берет свою леди огня за руку. Аанг, быть может, не слишком внимательный, но ему кажется, что супруги за весь вечер не перекинулись ни одной фразой. Сидя рядом, будто находились друг от друга совсем далеко. — Радостно объявляю вам, что вскоре леди Орза подарит мне наследника, достойного занять огненный престол после моей кончины. Так что сетующие о прерывании линии престолонаследия умы и горе-заговорщики могут спать спокойно. Царствование династии продолжится. Впереди нас ждет только рост, стабильность и процветание. Выпьем же за величие Страны Огня! — За великого хозяина огня Созина! — звучит отовсюду в разных тембрах и тональностях, неизменно лишь возносятся вверх посудины с багровым вином. Юный Аватар с улыбкой соглашается со словами тоста и тоже приподымает свой бокал с соком. С невероятно вкусным гранатовым соком, стоит заметить.