В некотором царстве

Симион глянул поверх газеты на мать: – Кофе послала? – он иронично хмыкнул и вновь погрузился в светские новости. – Скромновато как-то для церемонии инициации, не находишь? – Елизавете я подарила чудную египетскую брошь – скарабея, а кофе – Густаву. – Что ты задумала? – со вздохом отложил газету Симион. Эта старомодная привычка читать за завтраком именно прессу, именно на тонкой папиросной бумаге, еще пахнущей типографской краской, давно уже стала для него ритуалом. Пусть и не печатали там ничего серьезного, все больше светская дребедень, но сам процесс… – Не я, – мать невозмутимо плюхнула на середину тоста щедрую ложку меда. «Ого! – мысленно выдохнул Симион, – это что за пир во время чумы?» Королева-мать строго придерживалась диеты, назначенной семейным врачом, который запретил ей сладкое. – Густав, – она надкусила тост и, прикрыв глаза от удовольствия, с наслаждением разжевала запрещенное лакомство. – Густав? – Симион на мгновение нахмурился. – Ну конечно, – тут же лениво протянул он, – после инициации сестры ему придется вступить в брак. Ты кого-то решила ему сосватать с выгодой для себя? – Не угадал, мой милый. Густав уже присмотрел кандидатуру. – И кого же? – он уже потянулся за газетой, непроизвольно перебирая монаршие семьи и пока не находя подходящую персону. – Тебя. Симион недоверчиво взглянул на мать, хмыкнул, удерживая смешок, представил в подробностях и расхохотался. – Прости, – попытался он успокоиться и подавить взрыв веселья, который полузадушенным петушком все еще пробивался в голосе. – Прости… прости, – Сим тщетно старался взять себя в руки. Королева-мать снисходительно наблюдала эту эмоциональную сценку, прекрасно зная, что в голове ее сына уже защелкали вычислительные приборы, обдумывающие информацию, сколь нелепой бы ни показалась новость на первый взгляд. Она неторопливо доела тост, выпила свой кофе и принялась за яблоко. – То есть, ты не шутишь, – в тоне Симиона уже не было и следа минувшего веселья. – Армия съедает уже половину бюджета, фармакология еще четверть, мы живем на жалкие двадцать процентов. В прошлом году вынуждены были поднять налоги и увеличить пенсионный возраст для того, чтобы отремонтировать дороги и профинансировать взятые на баланс школы. – Я тебе давно говорил о реконструкции армии. – Любая реконструкция требует приличного вливания капитала. Кто будет оплачивать выходные пособия уволенным? Как мы организуем для них дополнительные рабочие места? Уволенные в запас офицеры с низкой пенсией – это мина-ловушка для существующей власти, собственноручно расставленная на своем пути. – И как, по-твоему, эту проблему решит союз с Густавом? – Симион подался вперед. Королева же, напротив, откинулась назад. – Ответь мне на один вопрос. Почему наследников у нас величают ангелами? – Байка про лечение наложением рук, помноженная на семейную белобрысость. – Байка? – королева горько усмехнулась. – Теперь это действительно байка. Заряд родовой магии так ничтожен, что его едва хватает на активацию наследственных амулетов от сглаза, порчи и отравления. Скажи мне вот еще что: почему Служители выбирают себе главу только из семьи Густава? Симион равнодушно пожал плечами. Для него Служители давно были формальным и бесполезным символом прошлого. – Потому что, милый мой, – королева раздраженно хлопнула по столешнице, – представители их рода являются проводниками той самой недостающей нам магии. Не смей! – она резко привстала из-за стола, отметая жестом его язвительные комментарии. – Даже думать об этом не смей! Твой цинизм, – она пощелкала пальцами перед носом Симиона, – яйца выеденного не стоит, – и тяжело опала на стул, наткнувшись на непримиримый взгляд сына. – Если брак будет заключен, – из ее голоса исчезла напористость, – и к тебе вернется хотя бы процентов двадцать магической силы, мы сможем сократить затраты на фармакологию, убрав из бюджета огромную статью расходов на безнадежно больных. Понимаешь? Плюс эта способность лечить – неразменный козырь на политической арене. Нас предпочли бы иметь в друзьях, и реконструкция армии стала бы делом вполне возможным. Симион задумался: – Густав потребует понизить плату за трансфер через наши земли, и это только вершина айсберга. – А вот тут можно немного пободаться, – королева удовлетворенно хмыкнула, понимая, что мысль, казавшаяся сначала абсурдной, сейчас становится для Симиона все привлекательней. – Густаву необходим брак. А мы из всех возможных вариантов наиболее выгодны и географически, и экономически, и политически. – А если магия не вернется? И откуда у тебя эта цифра – двадцать процентов? – Это все равно выгодный союз. А цифра – банальный матанализ, который я заказала нашим аналитикам. Они сделали несколько интересных выводов, утверждают, что магические особенности напрямую зависят от эмоциональной сферы. Впрочем, – королева слегка небрежно качнула седой головой, – если тебя это интересует, можешь ознакомиться на досуге. Завертелось. Переговоры, согласование, подписание… Голова пухла от количества нюансов, Симион тихо зверел и уже проклинал брачную инициативу Густава. Рассматривая его досье, Сим вспомнил, что не на шутку был влюблен в него мальчишкой. Тогда четыре года казались грандиозной разницей. Теперь он уже восхищался тем, как Густав изящно вывернулся из нелепой ситуации, которую создал Симион, впавший в какое-то нездоровое возбуждение во время коронации Густава и Елизаветы и на этой гормональной волне вываливший на него свои чувства. Тогда Симион переживал искренне и глубоко, но увлечение быстро увяло без подпитки, оставив в наследство сердечную склонность к определенному типажу. Худощавые, жилистые и темноглазые. Мысли о Густаве незаметно тоненькой ниточкой вытянули воспоминания о любви зрелой, «настоящей», как, стесняясь столь романтичного определения, все ж называл ее Симион. Ю – черная ласточка, летящая надо льдом. Изящный росчерк тушью на белом полотне катка, острием своего серебряного конька полоснувший сердце глубоко, до сердцевины. Симион вздохнул и, отодвинув пухлый брачный контракт с ремарками юристов, закрыл глаза. Воспоминания легкими белыми хлопьями закружились перед мысленным взором. Встретились они случайно в один из дней рождественской недели. Симион отбывал повинность на всевозможных торжествах. Ю был приглашенной звездой на одном из них. Симион, скрыто зевая, пустым взглядом пялился на лед, по которому, словно цветное конфетти, кружило несметное количество детей, кажется, учеников спортивной школы. Потом их будто ветром размело по краям катка, музыка смолкла, и на лед быстрой, стремительной ласточкой выпорхнул Ю. Он буквально летал. Симион недоверчиво подался вперед, не понимая, как это возможно. После решил самолично выразить восхищение, с чувством сжал хрупкую ладонь, а потом еле выпустил, моментально ухнув в непроницаемую черноту глаз Ю. Роман был стремительным. Уже на следующее утро Симион обнимал тонкую талию фигуриста и, уткнувшись носом в затылок, медленно вдыхал и выдыхал воздух, с удивлением обнаружив в грудной клетке болезненную нежность. Два года. Два мучительно сладких года они сшивали свои жизни в единое целое. Ю выкраивал кусок между тренировками, и Симион пытался подогнать свой график. Или Симион выискивал зазоры в своем плотном расписании, и день с ночью сливались в одни неделимые сутки. Но ничего не может длиться вечно? У них просто не было будущего. Наследник престола Симион и подданный другого государства с жёсткой, почти кастовой иерархией. Мать не давила. Нет. Она выложила фотографии и сухо вкратце объяснила, как незаметно, исподволь обрабатывают Ю и тот, сам того не желая, становится источником информации самого интимного свойства. – А если им нужно будет большее, Симион? Ты представляешь, какой рычаг давления на тебя Ю? Симион представлял. Он будто сверзнулся с высоты собственных чувств в реальный мир с большим грохотом, ломая в этом свободном падении себя, Ю, их отношения. Ю не простил. Он выслушал Симиона и закрылся глухим, непроницаемым молчанием. И только изысканные укусы на расстоянии в виде подарка на день рождения с холодно-официальным поздравлением, равнодушного пожатия плеч и вышколенно-безликой официальной версии их расставания, озвученной в интервью дотошному журналисту, давали понять о том, что он помнит. Ю лишил его самого дорогого – своих эмоций. Любых. Симион закурил, покрутил в руках столбик сигареты и тут же затушил его. Все равно это были лучшие два года в его жизни. Он не жалеет. Пододвинув к себе брачный договор, принялся цепко выискивать спорные моменты. И так и сяк прокручивал их в голове, стараясь развернуть в свою же пользу. «Густав! – порой с восхищением хмыкал он, разобравшись в заковыристом словесном выверте, под которым тот пытался припрятать для себя какие-то бонусы. – Хитрая шельма». Второй большой слабостью Симиона были неглупые люди. Охотничий домик Симиона считался весьма скромным. Две комнаты и большая кухня, несущая на себе функции столовой и гостиной заодно. Его вообще утомляли в последнее время «королевские размеры» и излишняя пафосность. Поэтому дом был построен с учетом необходимой рациональности и фактически лишен благ цивилизации. Единственное послабление, что Симион позволил внести, это примитивные голосовые команды: закрыть ставни, потушить свет, перекрыть воду. Да и те скорее были небольшой данью безопасности. Симион потыкал куропатку ножом. Золотистая кожица и выделившийся прозрачный сок сообщали о полной готовности. Разгулявшийся аппетит намекал на то, что одной куропатки, пожалуй, мало, а ведь придется поделиться с Густавом. Симион захлопнул духовку и нетерпеливо глянул на часы. До их маленького представления оставалось меньше пары минут. Можно выходить встречать. Сим сгреб окаменевшего Густава, пряча его заметную неловкость в своих объятиях, и тихо рассмеялся: – Засада – это что-то вроде сюрприза, – процитировал он слова старой сказки. Густав задрал голову, губы уже вопросительно округлились, но Симион легко прижался к ним поцелуем. – У меня там куропатка, – воркуя, шептал он, едва касаясь губ. – А хотелось бы как минимум кабанчика. Ножки, чур, мне.