В некотором царстве

– Что-то ты не очень похож на предков, – Густав покосился на гороподобную фигуру Симиона и перевел взгляд на тонкокостного блондинчика, надменно задравшего острый подбородок на портрете. Семейная галерея пестрела всеми оттенками блонда: от пшеничного с рыжинкой до почти белоснежного, и все, как один, были волооки, но тщедушны. – Так эльфийская кровь. Держали семейное древо в чистоте несколько веков. В итоге чуть не вымерли из-за близкородственных связей. Лет четыреста назад из младенцев стали выживать только девочки. Одна из них, – Симион поволок Густава к портрету венценосной девы, – догадалась добавить в семейный генофонд чуток свежей крови, за что ее прокляли и заточили в монастырь. Но не тут-то было! – Симион торжественно воздел перст к небу, он явно гордился этой своей пра-пра-бабкой, – она подмяла под себя королевских стрелков и, устроив кровавую бойню, вернула трон, сильно проредив число претендентов. Кстати, знаменитый коктейль «кровавая Мэри» в честь нее-то и назван. Потом благополучно вышла замуж за князька, притулившегося под боком у ее королевства, он подарил ей двух чудных дочек – кровь с молоком, а ещё свои земли с золотоносными приисками. Следом издала указ, запрещающий браки между близкими родственниками, и плавно свела своего мужа с политической арены. Он вообще как-то быстро исчез из истории: то ли помер, то ли ему устроили персональную встречу с предками, даже портрета не осталось, так – несколько миниатюр. Но факт в том, что года не прошло, как Мэри вновь засобиралась замуж. В этот раз не повезло в браке ей. Упала с лошади на охоте, свернув свою тонкую белую шею. Как ни странно, в народе ее любили. Фишка с исцелением простым наложением рук. Муж, опасаясь бунта, тут же открестился от престола в пользу старшей дочери, которой, впрочем, весьма умело крутил всю ее жизнь. Он вообще был неглупый мужик, не стал рваться к короне, но держал власть в кулаке крепко. Удачно раздал дочек Мэри замуж, значительно раздвинув границы королевства. Дожил, кстати, при такой политической активности до приличного возраста. Вот на этом яркая историческая эпопея заканчивается, дальше семейство остепенилось, почти перестало убивать друг друга и подсиживать. Девочек традиционно называли Мэри, корона кочевала с одной чудной женской головки на другую, и тут родился я. По этому поводу устроили грандиозный праздник, отрыли в семейном архиве имя основателя рода и благополучно нарекли меня Сильмирион. Жуть, да? Но оно как-то не прижилось и быстро усохло до Симиона. – Надеюсь, ты не всех скелетов из шкафа успел представить дорогому Густаву? – подытоживая небольшой исторический экскурс в глубь веков, раздался голос королевы-матери. Густав склонился над ручкой, выдавая приличные ситуации формулировки вежливости и пряча усмешку, вызванную столь бестрепетным отношением Симиона к предкам. – Я в восторге, – заверил он мать Симиона. – Будь геральдика написана так интересно, учить ее было бы удовольствием, а не мукой. – Кстати, о родословной, – королева-мать сцапала Густава под локоть, подхватив другой рукой своего сына, и, ловко маневрируя двойным грузом, величаво направилась к выходу, уже расцветая светской улыбкой. – Вы расскажете нам легенду об оборотне как-нибудь на досуге? – Всенепременно, – Густав ухмыльнулся, демонстрируя превосходные клыки, доставшиеся по наследству. Ежегодный Благотворительный Бал изначально использовался не столько для сбора средств, сколько для демонстрации политической позиции, подросшего поколения, власти, богатства, могущества. Моментальное фото текущего положения дел в мире. Симион и Густав, едва явившись пред этим изысканным обществом, тут же завладели всеобщим вниманием, задвинув невест сезона в безликий список «а также присутствовали…» во всех ведущих изданиях. Королева-мать неторопливо прохаживалась среди гостей, неизбежно обрастая шлейфом любопытствующих. Щедро улыбалась и скупо делилась информацией. "Да, роман. Давнишний. Разумеется, она в курсе. Стабильность. Равноправие", – кидала она значимые слова-якорьки, не выпуская из периферии кружащуюся в вальсе черно-белую пару. Сильно сжала тонкими пальцами хрупкую ножку бокала, когда заметила, как Густав легким, летящим движением рук перехватил инициативу где-то на середине и повел, и закружил Симиона в новой, непривычной роли ведомого. И тут же уверенно и победно улыбнулась жадным взорам, направленным на ее лицо. Уж она-то гусь стреляный, и ни один мускул (хвала ботоксу в том числе) не выдал ее внутреннее напряжение. "Ох, непрост Густав, очень непрост", – вспоминала она его хищный оскал и агрессивного волколака на гербе. "Но прочь сомнения! – она вскинула голову, украшенную сложной прической из серебристо-золотистых кос. – Кто не рискует, тот не пьет шампанское". Королева отсалютовала бокалом своему сыну и нашла взглядом скромную оттоманку, искусно спрятанную среди пышной растительности, возраст все-таки берет свое. Густав уперся вспотевшим лбом в плечо Симиона. Хороший жест, имитирующий непринужденную близость и дающий возможность избавиться от испарины. – У меня туфли новые, – Симион с ненавистью уставился на собственные ноги. – Мне кажется, там уже одна сплошная мозоль. Как насчет романтичного уединения? Я за минуту без обуви полцарства отдам. – Если откочевать на террасу, там балюстрада низкая, можно махнуть через нее в сад, потом забиться под лестницу, туда свет не попадает. Дождемся только подходящего момента, – пробубнил в плечо Густав, не в силах отлипнуть от опоры. Эти танцы его значительно вымотали, и он искренне наслаждался возможностью обмякнуть на крепкой руке, а не гонять, повинуясь светскому этикету, то за водой, то за шампанским, то за пирожным. Музыка стихла, по залу прокатился торжественный рокот фанфар. Наступило время благотворительного аукциона. Симион стряхнул с руки Густава и заговорщицки кивнул ему на террасу. Тактические союзники начали медленное отступление с поля битвы. Аукцион набирал обороты, Симион и Густав скорость. Они перешли с улиточного, едва заметного, плавного передвижения к черепашьим шагам. На террасу они буквально просочились сквозь толщу гостей, активно скупавших то первый вальс, то букеты дебютанток. Синхронно махнули через перила, почти беззвучно приземлились на идеальный газон и рванули в темный портик под лестницу. – Каа-йф! – Симион пристроился на узком каменном выступе, стянул с ноги ботинок, простонал что-то нечленораздельное и принялся за второй. – Тихо! – шикнул на него Густав. Симион так и замер в процессе избавления от второго «испанского сапожка», а над головой послышался оживлённый диалог. – Я сам видел, как они на террасу пробирались, и метнулся сюда фактически следом, – раздался одышливый шепот. – И где они? – шаркнул песочком голос второго. – Исчезли… – Сказочник, – скептически хмыкнул второй, – значит так, перенастрой оптику на ночную съемку и пробегись по периметру. Я пойду по закуткам прошвырнусь, может, обжимаются где – нам на радость. Голоса удалились в сторону лестницы. – Валим! – Густав с детским азартом схватил Симиона за руку и, продираясь сквозь розовые кусты, влетел в зеленый лабиринт. – Я тут каждый поворот знаю, проберемся к юго-западному выходу, перемахнем через пруд и как раз выйдем к парковке. Твой водитель на месте? – наконец, соизволил он присмотреться к Симиону, который с ошарашенным лицом трепетно прижимал к груди уцелевший ботинок. – Ты… – Симион, видимо, растерял словарный запас в этой бешеной скачке, – обалдел? – Пошли? – Густав смутился, – извини, они меня допекли за эти дни. Сил нет. – Помолчал немного и вдруг решился. – Я струсил. Этот бал, танец, а тут еще на радость папарацци забились в темный уголок. Как представил, какого рода статейки польются из этого фонтана нечистот… извини. Симион вручил Густаву оставшийся ботинок, стянул безнадежно испорченные носки и закатал брюки повыше. – Я такое даже в детстве не вытворял, – признался он. – Не сбегал с официальных приемов, теряя туфли. Учти, объясняться с моей мамой будешь ты. И постарайся придумать какой-нибудь веский повод. Я не хочу быть целью для ее острот ближайшие полгода. – Он, засунув руки в карманы, двинулся вперед, давая ясно понять, насколько недоволен сложившейся ситуацией. – Направо, – подкорректировал движение Густав и поплелся следом, таща за обиженным принцем его отнюдь не хрустальную туфельку. Портье отеля «Гранд-Палас» служил на своем месте пятнадцатый год. Его уже трудно было чем-либо удивить. Даже босой наследник престола в весьма мятом фраке и в компании другой особы королевской крови, имевшей столь же непрезентабельный вид, мало заинтересовал его. Да и память с годами пошаливала. Может, он задремал на посту, упаси, конечно, Господи, и привиделось невесть что. К этой мысли его склоняла достаточно крупная купюра, идеально уместившаяся во внутреннем кармане пиджака. Густав проснулся от глумливого гогота. Он еле разодрал порядком заплывшие глаза и тряхнул тяжелой от недосыпания головой. Ранний подъем в отеле, суховатое прощание Симиона, короткий перелет домой и тут же лавина накопленных дел. Густав хмуро уставился на зеркало: так нагло ржать, когда он спит, мог только Аналитик. – Ты это видел? – Аналитик продемонстрировал Густаву разворот журнала. – Шикар-но… «Романтичная находка ведет нас прямо в сказку. Правда, с большой поправкой на современность. Найденный ботинок был сшит на заказ в одной из лучших сапожных мастерских, да и размерчик намекает на нехрупкие параметры нашей Золушки. Кто это – остается загадкой, но мы все-таки смеем надеяться, что и эта Золушка обрела своего принца…» Бредовая газетная заметка в глянце для новобрачных. – Золушка, – закатился истерическим смехом Аналитик. – Вы чем там занимались? Мальчик мой, вот это темперамент! – продолжал юродствовать он, глядя, как Густав бледнеет от бешенства. – Что с тобой происходит? – вдруг резко сменил он глумливый тон на хлестко язвительный. – Что за номера ты откалываешь один за другим? – Не знаю! – Густав с силой рванул застрявшую портьеру и, наконец, распахнул окно. Глотнул свежего холодного воздуха. – Понятия не имею! – резко обернулся он к зеркалу. – Симион на меня странно действует. Я, как щенок… Поиграть тянет. – Щенооок? – задумчиво протянуло зеркало и померкло. – Ты чего? – всполошился Густав. Пропадать вот так среди разговора было совсем несвойственно Аналитику. Но ртутная поверхность загадочно мерцала, изредка демонстрируя редкую рябь, давая знать, что находится все еще в активном состоянии. – Нашел! – на поверхности вновь забелел лик Аналитика. – Смотри, – он развернул перед Густавом побуревшие от времени страницы. – Еле выкопал в национальном музее, – почти хвастливо поведал он. – Что это? – Густав рассматривал рисунки гравюр. На одной маленький щенок вился возле ног идущей женщины, на другой на плечи этой девушки опирался и свирепо скалился волколак. – Родовую легенду помнишь? – Аналитик свернул картинку книги. – Ну да. Злая мачеха отправила бедную принцессу в лес, но она вдруг вернулась со щенком. Как только мачеха приказала схватить несчастную, щенок превратился в волколака и разорвал злодейку в клочья. Принцесса стала королевой, замуж так и не вышла, но родила двух близнецов. Те воцарились, их попытался свергнуть дядя, но они вдруг стали оборотнями и загрызли родственничка, и с тех пор на гербе…и бла-бла-бла. Это тут при чем? – Инстинкты, мальчик мой! – торжественно провозгласил Аналитик и тут же зевнул. – Ты подумай об этом, а еще подумай, как задобрить Симиона. Я б жутко обиделся на Золушку, – подмигнул он, хохотнул и исчез, оставив Густава с новой порцией неразрешимых вопросов. – Тоже мне советник, – буркнул Густав.