Империя женщин. Астор.

Все помещичьи усадьбы чем-то схожи. Парки, разбитые по похожему плану, цветники, беседки меж прудов. Этакая пасторальная красота, в которую еще не ворвалось индустриальное развитие нынешнего века. Но поместье Густов все же кое-чем отличалось от других, а именно многочисленными заборами, скамейками, скульптурами и прочими композициями, отлитыми из чугуна, или коваными из железа. И отнюдь не только из-за красоты, питали Густы любовь к изделиям из металла. Кобыла подо мной перешла на шаг, повинуясь натяжению поводьев. Пятки мои почти заледенели, и я грела их о теплые лошадиные бока, в очередной раз дивясь вычурности отделки ограды, что пока отделяла меня от долгожданного тепла, сапог, и сидений существенно мягче седла. А все дело в том, что нынешние баронессы и бароны, не были знатными по роду. Семья моей лучшей подруги была неразывно связана сначала с кузнечным делом, а после тяжелой металлургией, в которой Густы нашли свою если не золотую, то железную жилу точно. Прабабка Бриссы, та самая, которую так любила, и добрым словом поминала Манора, стояла у истоков развития промышленной добычи железа в послевоенном Парне, и умудрилась так хорошо развить свое дело, что практически монополизировала целую отрасль, став во главе всего своего трудолюбивого рыжего семейства. Мало того, она добилась личного признания Императрицы, и права поставлять металл для производства паровозов, и железных дорог, коих с каждым годом становится все больше и больше. На шестом десятке жизни, этой необыкновенной женщины, ей был присвоен баронский титул, личным указом императрицы. Таким вот образом Густы, совершенно неожиданно для себя, вошли в высшее общество, где бабушка Бриссы, которую в юности дразнили "кузнечей дочкой" и "железной вороной в павлиньих перьях", познакомилась с моей гранд-маман. Женщины рода Левицких всегда славились непредвзятостью и умом, потому моя бабушка, как и, в следствии, мамар, а после и я, не смотря на довольно большой социальный разрыв, ведь баронесса не ровня матте, нашли общий язык с "простонародными" Густами. И с тех пор два наших рода сосуществовали ладно и неразрывно. Бабушка Бриссы настолько вдохновилась дружбою с моей прародительницей, что построила свое имение поближе к границе с нашим наделом, а любовь и уважение к своим великим прародительницам и своей матери, первой баронессе рода Густов, выразила в таких вот многочисленных металлических напоминаниях. Вход в поместье обозначался большой кованой аркой темного железа, которую летом переплетали розы, а сейчас просто колючие побеги. Наверху арки, были выбиты слова, нарочито грубо. "Вся знатная кровь имеет свой исток" . Знаменитые слова первой баронессы, которыми она ответила на грубый выпад о ее плебействе, от то ли графини, то ли княгини. Имени той история не сохранила, а вот фразу, что стала девизом Густов, как и прочую память о талантливой прабабке, семья трепетно хранила. Я в очередной раз полюбовалась красотой Густовского парка, и вековыми платанами, стволы которых, частично вросли в кованый забор. Как-то непривычно тихо было тут. Я с трудом удерживалась от соблазна спешиться, и пойти без сапог, в одних, казалось, насквозь промерзших чулках по весенней траве, по тихой аллее, что вела от ограды с платанами, до самого дома, изящно огибая с двух сторон простенький фонтан-чашу, на своем пути. Но тишина оказалась иллюзорной, чем ближе я подъезжала к дому, стараясь случайно не влезть лошадиным копытом в клумбу, меж которых вилась тропа через парк, тем явственнее слышались крики, грохот и шум. Старая баронесса любила устраивать пикники на свежем воздухе, судя по шумам, и топоту ног прислуги, в очередной раз организовывалось такое. Да и время как раз уже шло к обеду. Желудок навязчиво напомнил о том, что со вчера у меня и росинки во рту не было. Но на лошади мне на задний двор, где собственно эти мероприятия проводились, не попасть. Как бы подтверждая мою мысль, Ромула остановилась и удобрила здешнюю тропку. Прежде чем я успела смутится, и спешится, пошлепав почти босыми ногами к дверям, те распахнулись, и я с удивлением встретилась взглядом со своим же родным дядей, братом матери. Которому (а точней его жене, моей тетушке) принадлежало Серелесье. Он то что тут делает? Уж кого кого,а я его, у Густов встретить не ожидала. Дядя, круглолицый, крепкий мужчина под сорок, с глубокой морщиной на лбу,будто от глубокого беспокойства, и слабым маленьким подбородком. , Увидев меня босую на коне, да еще и одетую по крестьянски, тоже удивленно расширил глаза. Но подождал пока я заговорю первой, что и было сделано. - Дядюшка, а что вы тут забыли? Неужто решили ответ на прошение лично привезти? А почему тогда к нам не заехали, а к Густам, и где тетя? - Я повертела головой, в поисках экипажа родственницы. Мне и в голову не могло придти, что дядя куда то отправится один. - И вам дня доброго, матта Ариана. Тете вашей, нездоровится. И боюсь это ее и вовсе убьет. Она пока ничего не знает, я приехал один - Он вздохнул огорченно, сказав это тоном человека, что не сомневается уже в том, что причина его поездки известна всем окрестностям, включая меня. Мне же этот мамин брат никогда особо не нравился, скучный он всегда, без задора. А сейчас и вовсе, будто полинял и стал один в один в цвет со своей серою одеждою. Левицкая сонливость в чистом виде. Что ж стряслось, раз такой человек решился на неслыханное - приехать сюда в одиночку, да еще и без ведома любимой жены? Если об этом моя мамар, его сестра прознает, ему вовсе несдобровать, и судя по его лицу и бегающему взгляду, он прекрасно это понимает. Прежде чем я успела переварить увиденное и услышанное, на пороге возникла Брисса, выскочившая вслед за дядей, словно ядро из пушки, взъерошенная и злая, с холодной яростью во взгляде, искривившей лик. Вслед за ней высыпали многочисленные шумные и обеспокоенные дворовые. - Ты что ту тут делаешь, Ари? Да еще и без сапог? - Как не удивительно, но этот нежданно строгий, и немного бестактный вопрос дал мне ключ к происходящему, прежде чем дядя успел что-то сказать. Брисса находилась в состоянии, которое мы с детства величали "Воинственная Сестрица", то бишь один из ее рыжеволосых братцев что-то учудил, а ей, как единственной сестре, придется расхлебывать. Я не отказала себе в удовольствии угадать такую мелочь. Сотворивший что-либо из ряда вон, Инвар, старший из братьев, вызвал бы у Бриссы скорее радость чем злость, в сонности и бесконечной апатичности, он мог бы дать фору всем Левицким вместе взятым. Герд, второй по старшинству, жил в столице, преподавая в институте благородных юнцов, те два раза, что мы виделись, составил о себе впечатление как о крайне воспитанном молодом человеке, в котором густовская бешеная энергия была обращена только во благое русло. Оставались Фогель и Люка, средний и самый младший. Вот как раз брат-погодка Бриссы, вихрастый и беспокойный малец, мог бы вытворить что-то этакое. - Младший опять что-то выкинул? - предположила я. Дядя нерешительно взял за уздцы подведеных конюхом лошадей. - Люка ногу повредил, упал с лошади. Но на том дело не кончилось. - холодно, притом еле сдерживая досаду в голове, произнесла Брисса, резко вскидывая ногу, и заскакивая в седло так лихо, что гнедой под ней всхрапнул и попятился назад, заставив беспокоится мою кобылу, что итак нервно перебирала ногами, даже своим лошадиным умом понимая нервность обстановки и окружающих людей - Сегодня Фогель отличился! Да так, что я ему устрою второе Амарийское пришествие!* - Брисса не договорила, чем собственно провинился братец, пиная бока лошади пятками, но от ее ярости разве что воздух вокруг не искрился и не пламенел - Потом поговорим, успокой лучше матушку, она там рвет и мечет. - Дядя? - я обернулась к родственнику с немым вопросом в глазах. Конюший как раз помогал ему забраться на лошадь, а немного полный мужчина, как раз пытался справится с полами сарона**, пытаясь найти равновесие в седле. Он не привык к езде верхом, тяжко ему будет за Бриссой угнаться. А он явно намеревался так поступить. Лицо его не покидало растерянное выражение, и на мой вопрос он лишь плечами пожал. Вроде как ничего пока не ясно, что тут обсуждать. - Нно! Пошел! - Брисса понуканием отправила коня с дядюшкой в бодрый галоп в сторону арки, и остановила лошадь, почти бок о бок с моей, будто вспомнила что-то. - Тот человек... с дороги, он еще у тебя? - Ее мрачный пылающий гнев, и лицо бледное и сосредоточенное, так не похожее на привычную веселую и легкую Бриссу, заставили меня молчать в задумчивости, а после я сделала движение головой, что можно было трактовать как отрицание или же согласие. - Вот и правильно. Чужаки опасны. Мало ли кто пожелает попасть в твой дом... - сказала эту мрачную фразу, Брисса, что вкупе с хмуростью подруги, пробрала меня до костей. Да что же случилось такое? Рыжеволосая подхлестнула лошадь, и была такова, как и дядя, что в своей неловкой манере, последовал за ней, трясясь на спине позаимствованного скакуна. Я повернулась к дворовым, а те, восприняв отбытие хозяйки как знак к концу вежливого молчания, начали наперебой галдеть, охая и ахая, окружая меня тесным кольцом. Мне понадобилась помощь чтобы слезть с лошади, ноги затекли так, что я их не чувствовала вовсе, а несчастные пальцы и ступни ныли от холода. Ранняя весна, определенно не лучшая пора для босых ног. И как мужики еще и в холодной воде, стоя, стирать умудрялись? Мне вспомнилась поговорка Манора, про горячую мужскую кровь, и я улыбнулась. В оригинале вместо "барыни" была "баба", но староста учтиво перекроила народную мудрость под меня. Когда наконец мои ноги оттаяли в горячей воде и медном тазе, а голод утолен печеной уткой с сливами, которую принесли мне прямо их кухни, и я трапезничала почти в полном одиночестве за огромным обеденным столом, если конечно не считать слуг, можно наконец было и поразмыслить о произошедшем. Ничего в голову не приходило, как юнец Густов может быть связан с Левицкими? Что же такого вытворил Фогель? Как не силилась я вспомнить, средний брат Бриссы всегда был довольно непримечателен. Он не участвовал в наших буйных играх как Люка, и не читал нотации как Инвар. Фогель всегда был полноватым тихоней, вечно сидел где то в углу, что-то писал, или мастерил. Стесняясь нас, девочек, он вечно сбегал подальше в самый темный угол, краснея и белея, если я случаем трогала его за рукав, или когда Брисса старалась увлечь его игрою. Если дорогая моя подруга была пожаром, Люка яркой искрой, Герд ровным пламенем в печи, служащим лишь на пользу людям, а Инвар и вовсе погасшим угольком, что еле-еле теплится внутри, готовый разгорется пламенем, только если кто то нарушит правила поведения особенно дерзкой методой, то Фогель казался пламенем свечи, ровным и тихим, что изгибается в сторону, стоит поднести к нему руку. И теперь этот тихоня вытворил нечто такое, что привело Бриссу в ярость настолько сильную, что она даже не оторвала клочок времени, чтобы объяснить происходящее мне, ближайшему ей человеку. Одна мысль о возможной распре между двумя нашими семьями, невыносимо расстроила меня. Даже малейшая тень между Густами и Левицкими казалась доселе делом невозможным, неслыханным. Мое радостно буйное, не свойственное мне самой, настроение, от разговора с Астором и неожиданной шалости в реке, мигом скисло и безвозвратно испортилось. Я то хотела поделится с милой подругой весельем и проказами, свойственными скорее ей чем мне, а получила столь прохладный прием! Но прежде чем позволить себе вернутся в привычное скучное состояние, я решила во всем разобраться, и принять в разрешении непонятного конфликта полноценное участие. Тем более раз тут явно замешаны Левицкие. Прежде чем идти в лобовую атаку с будущим противником, то бишь баронессой Густой, что по предупреждению Бриссы рвала и метала ( а баронесса, с ее магматически - кипучим нравом, вполне могла такое устроить, да так, что никому мало не покажется) , следовало заранее все разузнать. Слуги, что присматривали за мной, стараясь угодить, все же не могли сдержаться от тихих шепотков, взглядов и улыбок людей, разделяющих единое общее знание, между собою. Такова уж натура дворовых людей, сплетничать да обсуждать хозяев и их гостей. Чужому человеку ничего бы не было рассказано о семейных проблемах, но я то была "своей", большинство слуг меня еще совсем девчушкой помнили, а часть и вовсе вместе со мною выросла, потому стоило подать знак, и слуги наперебой кинулись мне рассказывать о сути дела. Олиса, привычно рыжая, как для Парна, полная женщина с россыпью рыжих веснушек на округлых руках, щеках и запястьях, камердинес, вошла как раз, когда стайка служанок галдя, и перебивая друг друга посвящала меня в подробности семейного конфликта меж Густами и Левицкими. А дело вот в чем оказалось. " Госпожа Брисса, вместе со всем своим семейством гостевала у дальних родственников, Бровицких. А от их имения, до поместья Левицкой, тетушки вашей, лет ей долгих и светлых, пешком дойти можно, часа за два. Там-то Фогель и познакомился с молодой Левицкой, и начал с ней тайно встречаться наедине. Да так видно эти встречи хорошо пошли, что когда Люка, упав с лошади ногу сломал, и Густам пришлось обратно ехать, так как баронесса чужим лекарям не доверяет, господин Фогель нежданно разнос всем устроил, хоть стой, хоть падай! Не поеду, говорит никуда! Но у баронессы разговор короток, вернулись все домой. А сегодня утром, юнец дворовой обнаружил,что молодой барин прямо с постели пропали! Коня спозаранку оседлали, да и отправились назад к Левицким. Дядюшка ваш о плане их встречи загодя прознал, найдя письмо к дочери от нашего молодого хозяина, сразу же велел в путь экипаж снарядить, но дорога дальняя, и с господином Фогелем оне разминулись." собственно краткая выдержка из путанного рассказа слуг, которую мне удалось собрать, отсеяв разную неправдоподобную шелуху вроде подробностей свиданий Левицкой и Густа, явно придуманных уже потом, для красоты. Итак, тихоня Фогель похоже завел роман с моей двоюродной сестрой, и отбросив всякую мужскую честь и гордость побежал к ней снова, как преданный щенок, не подумав ни о своей юношеской репутации, ни о интересах семьи. Понятно теперь отчего Брисса так взбеленилась! Да и сестрица хороша! Хотя вообще-то на нее это совсем было не похоже...но рано строить выводы. Я вздохнула, с трудом сдержав сухой кашель, что вдруг запершил в груди, и кивнула камердинес, которая стояла рядом и ждала, пока я закончу опрашивать слуг. - Барыня видеть вас желает - Она с почтением поклонилась, форменная ливрея, с цветами Густов, красными и серым, сидела на ней как влитая, чистая и накрахмаленная. Баронесса очень тщательно следила за видом слуг, чистотой в доме и всяческим порядком. А вот случившееся из порядка явно выбивалось, не удивительно, что она в гневе. Как и Брисса. - Здравствуй Олиса, а младший барин с ней или у себя? - уточнила я, надеясь перед разносом у баронессы, поговорить с Люкой. Он точно знал о сложившемся, больше слуг, отношения между братьями были доверительными. А к мамар рода Густов стоит идти хорошо подготовленной. - Госпожа баронесса в летней беседке, господа Инвар и Люка вместе с ней. - Ответила камердинес с выдержанным достоинством в строгом голосе. Веки ее были тяжелыми, отчего глаза казались совсем узкими, полузакрытыми. Камердинес сплетничать не любила, и дело это не терпела, поглядывая на шушукающихся у меня за спиной, слуг с укоризной. Я поняла, что встречи с "тяжелой артиллерией" больше не избежать, и последовала за ней обреченно, обдумывая по дороге линию грядущего разговора. *Второе Амарийское пришествие - так прозвали в народе завершающее сражение между Лернийской Империей и Республикой Асакин, за Амар, асакский город -винодельню, на границе с Парном, жители которого (не без помощи лернийской шпионской сети) пожелали присоединится к империи, задавленные асакскими налогами на винопроизводство, что вызвало короткую военную стычку, при попытке Асакина удержать границы. Первый бунт граждан был подавлен, но второй, подкрепленный подошедшей лернийской регулярной армией в составе двух полков, вынудил Республику пойти на переговоры, и после довольно чистого и позорного поражения перед организованными войсками империи, город сдать, вместе с виноградниками его окружающими, уже не в первый раз сдвинув границу не в свою пользу. Амар присоединился к провинции Парн. **Сарон - мужская одежда. Хлопка, или хлопака - простонародный вариант, назван оттого, что по крестьянскому обычаю, полы сарона принято накрахмаливать, да так, что они колом стоят, и "хлопают" на ветру. Под низ принято надевать шерстяную телогрею - юбку до колен из одного куска ткани, что служит и нижним бельем. Изредка, в сильные холода, али по Асакской моде, под сарон надевают брюки, широкие и расклешенные к низу, но они считаются для мужского организма вредными и опасными, и рекомендуется их носить только в случае езды на лошади или на охоте. Есть еще и куцуи, военные мужские брюки с теплыми вставками и лампасами, они гораздо шире женских брюк, и вне военного времени или полевых испытаний, их не носят.