Оттянись (на трассе 66)

«Добро пожаловать в Оклахому» гласит указатель, сделанный в форме очертаний штата. Джон заставляет Шерлока выйти из машины и сфотографироваться с ним. На одной из фотографий Джон висит на указателе, на другой хмурый Шерлок стоит рядом с ним, скрестив руки на груди. Нужно отдать Джону должное, он выжидает целых пять минут, прежде чем сказать: - Сдается мне, Тотошка, мы больше не в Канзасе. Шерлок непонимающе смотрит на него в ответ. - Если это новая кличка, мне она без надобности, - через секунду заявляет он. – И да, судя по указателю, под которым ты стоишь, мы пересекли границу штата и теперь официально, в Оклахоме. - ...где ветер гуляет по широким равнинам... - Что? - ...где сладко пахнет колосящаяся пшеница, когда дождь сменяется ветром...* Шерлок издает звук, выражающий нечто среднее между смущением и отвращением. Это его типичное: «Не знаю, о чем ты, но это наверняка что-то глупое. Однако в жизни не признаюсь, что не в курсе, о чем идет речь». Следующие 10 миль Джон продолжает напевать – и не так чтоб очень тихо. Потом Шерлок рявкает, что если он не прекратит, тот выкинет в окно всю его коллекцию сувениров, и Джон начинает напевать тише. И уже где-то возле Майами (не того, где пляжи, а того, что посреди Оклахомы), Шерлок вдруг мычит себе под нос: - Так держать, Оклахома...Оклахома, О'кей! Джон принимается хохотать, и Шерлок грозится убить его за то, что тот всю дорогу бубнил этот идиотский привязчивый мотив. Однако Джона не пугает угроза его жизни, он продолжает смеяться, и Шерлок начинает в деталях описывать, как он будет убивать Джона Уотсона. Разумеется, он выберет яд. Джон всегда, не задумываясь, принимает от него еду и напитки. Ему бы ничего не стоило опоить Джона какой-нибудь дрянью, накачать его химией, а тот бы и не заметил. Он мог бы целые сутки провести в отключке и даже не понял бы, куда девалась целая среда, а Шерлок все это время мог бы делать с ним все, что ему захочется. Джон прекращает смеяться, а Шерлок – говорить. Он замечает, что глаза у Джона расширились, а дыхание сбилось, тормозит, обнимает Джона и целует его, приговаривая: «Ты такой извращенец!», в то время, как Джон возражает между поцелуями: «Нет, это ты тут псих, ты – псих!» *** Несколько лет назад Талса, штат Оклахома, был признан журналом «Тайм» самым красивым городом Америки. Город с широкими, чистыми улицами… Высокими зданиями, сияющими в прозрачном незагазованном воздухе индустриального центра… На мили и мили вокруг тянутся жилые кварталы, любовно выстроенные четвертью миллиона гордых местных жителей… Талса – одно из самых популярных туристический мест… Она широко известна… - Эй, - говорит Джон. – Отдай, я же читаю! - Читай про себя, а не вслух, - отвечает Шерлок. - Ладно, давай сюда. Шерлок кидает путеводитель по Талсе на заднее сидение. - Отлично, - говорит Джон. – Теперь я никогда не узнаю, чем широко известна Талса… - Своими убийственными многоточиями – бросает Шерлок. Талса – нефтяная столица мира. Прекрасные строения в стиле Арт Деко, возведенные в честь мощи человека, вдохновленного богами промышленности… Причудливо украшенные фасады и четкая геометрия устремленных ввысь линий воплощают торжество технического прогресса. - Ты так крутишь головой, что шею себе свернешь, - говорит Шерлок. Еще ему бы хотелось, чтобы Джон перестал фотографировать и размахивать фотокамерой у него перед носом. Но Джон слишком увлечен съемкой, чтобы его услышать. Изначально Талса была частью индейской территории. Местные племена основали город в 1836. Они заложили поселение под большим дубом, тем самым, что сейчас можно найти на пересечении Шайен Авеню и 18-ой. Свой новый дом они назвали Талласи – что на древнем наречии означало «старый город». Впоследствии белые исказили название до – «Талса». Уже на момент основания это место было старым. Джон знает это чувство – когда кажется, что нечто, только что зародившееся, существовало уже давным-давно. Шерлок не проявляет интереса к архитектуре. Ему дела нет до того, что Талса считается местом рождения Трассы 66, основанной бизнесменом Сайрусом Эвери, ее, так называемым, отцом. Ему не интересно покупать мороженое и позировать с ним под гигантской неоновой вывеской «Мидоу Голд, молоко и мороженое, «Беатрис Фуд энд Ко». Вывеска, каждая строчка которой размером составляет 30 на 30 футов, гордо красуется на Трассе 66, на пересечении 11-ой и Льюис Авеню. Шерлок откусывает от своего рожка с карамельным и фисташковым мороженым и замечает, что неоновые вывески на самом деле вовсе не неоновые. В действительности они наполнены аргоном. И пока он вещает, Джон фотографирует его, перемазанного бледно-зеленым мороженым. Шерлок тянется отобрать у него камеру, и Джон, отбиваясь, тычет ему в лицо мороженым и торопится снять еще один кадр, пока Шерлок его не убил. *** В конце дня Шерлок велит Джону пойти найти какой-нибудь бар и обещает вскоре к нему там присоединиться. Джон неторопливо прогуливается по улицам и, наконец, находит место под названием «Пират». Бар маленький и не слишком современный, внутри, как и во всех барах, темно, вне зависимости от того, день на улице или ночь. По возрасту ему еще нельзя пить, но он входит в бар и уверенно встает у стойки, словно ему тут самое место. Он заказывает колу, без трубочки. Может, пива он себе взять еще и не может, но хоть колу, черт побери, будет пить, как мужик. Никто не обращает внимания на входящего в бар незнакомца, но взгляд Джона цепляется за самодовольную манеру держаться и, стыдно признаться, плавные движения бедер. Парень движется, как укротитель мустангов. Настоящий ковбой. Как Джон Уэйн - неукротимый одиночка. Длинные плавные линии фигуры и движения - такие резкие, что, кажется, способны рассечь стекло. Он, наверное, курит Мальборо. Горло у Джона немедленно пересыхает и сжимается так, что ему приходится одним махом проглотить кока-колу, и пузырьки газа ударяют ему в нос. - Давай я куплю тебе еще, - рокочет незнакомец. Голос его звучит слишком близко, слишком резко, пробирает так, словно мужская щетина трется о заднюю часть шеи. Кивнув, Джон улыбается ему и фантазирует, будто янтарная жидкость в его стакане – виски, а не кола. Теперь он достаточно взрослый. Достаточно взрослый для того, чтобы иметь такие желания. Чтобы знать, что означают эти ощущения в животе, понимать, когда с тобой флиртуют, даже если флиртующий – тоже парень. Чуть изогнутые в приглашающей улыбке губы, оценивающий взгляд сквозь опущенные ресницы. Медленная затяжка сигаретой, движение полных губ, выдыхающих дым, окутывающий Джона облаком. Они играют в двадцать вопросов, пытаются разгадать что-нибудь друг о друге. Незнакомцу требует всего один вопрос – «Корея?» - чтобы узнать, что Джон – солдат. Вернее, ветеран войны. Чтобы сделать историю интереснее, Джон рассказывает, что был ранен в плечо, но потом забывает об этом и припадает на левую ногу, ощущая отголоски боли от фантомного ранения. Незнакомец крайне серьезным тоном сообщает, что он контрабандист, человек, способный на все. И оба они понимающе улыбаются, пряча улыбки за стаканами колы-как-бы-виски. И вот они – два незнакомца в баре. Два парня – двое мужчин – делящихся историями своей жизни. Двое мужчин. Сердце Джона заходится от ощущения того, что они делают что-то незаконное. Он подавляет порыв воровато оглянуться по сторонам. Конечно же, все всё понимают. И бармен, и мужчины, что играют в углу в бильярд. Все они, должно быть, их слышат. Его вожделение так громко. Тело словно вопит, когда нога незнакомца трется о его ногу – проклятая нога – что он, конечно же, делает намеренно. За те мысли, что проносятся у него в голове, его могут арестовать и повесить. Но никто ни разу не оборачивается в их сторону. Джон облизывает холодный край стакана, затем свою губу – и слышит, как сглатывает незнакомец. Они делают что-то ужасное. У мужчины взгляд – как лезвие. Одного взгляда достаточно, чтобы вскрыть Джона и заставить его возжелать вывалить наружу свои внутренности. Выпустить на свободу свой грех, дать ему вырваться. И когда мужчина приказывает ему встать и следовать за ним, сквозь его тело проходит низкий рокот тревожного нетерпения. В голове яркими буквами вспыхивает – ОПАСНО. Этот человек, наверное, хочет причинить ему вред, хочет разругаться, а вовсе не тра… Не другого, того слова, от которого Джона все еще бросает в жар, и кровь приливает к щекам, даже если он произносит его только мысленно. Но человек ведет его к уборным – значит, опасность другого рода. Туалет маленький, но на удивление чистый. Две кабинки с темными деревянными дверями, ряд белых писсуаров и змеящиеся по стенам коричневые и грязно-белые трубы. Внутри кабинки немного светлее. Сюда доносятся мужские голоса – уже вечереет, и народу в баре прибывает. Губы мужчины касаются его губ, раскрывая их, целуя все настойчивее. Быстрые горячие прикосновения… Джон позволяет это, отвечает на поцелуй, выкладывая все, что у него накопилось внутри, выпуская наружу весь свой грех. Он целует незнакомца, и это до сих пор ново – целовать мужчину. Расхрабрившись, Джон делает рывок. Это так опасно – подставлять свои губы неизвестному в незнакомом месте. И от шума стучащих в баре стаканов и отголосков чужих разговоров по венам несется адреналин. Джон врезается в мужчину, как мустанг, жаждущий, чтобы его объездили и усмирили. - Как тебя зовут? – удается ему прошептать между поцелуями. Незнакомец смеётся: – А что? Ты интересуешься, чтобы знать потом, какое имя выкрикивать? Его самоуверенность пленяет. Кожу словно покалывает – на шее и дальше, вниз по позвоночнику. Мужчина прижимает его к запертой двери, и все части Джонова тела, что прикасаются к нему, пылают. Жар его дыхания на щеке, на ухе… влажные горячие губы, воплощающие обещания в жизнь... В живот ему упирается твердый член. Джон пытается справиться с собственным возбуждением, пытается целоваться в ответ, прикасаться везде, куда может дотянуться, шарит пальцами по коже под белой рубашкой незнакомца, по поясу джинсов, но мужчина отталкивает его руки. Вместо этого он с пугающей ловкостью расстегивает Джону брюки, просовывает в них горячие ладони, накрывает ягодицы и сжимает их, притягивая Джона ближе, позволяя ему тереться об себя, снова захватывая его губы. И в перерывах между поцелуями шепчет: - Имя – Шерлок Холмс. - Джон, Джон Уотсон, - шепчет Джон в ответ. И звуки заглушаются сорванным дыханием. Они представляются друг другу, притворяясь, что оба были потеряны, пропали где-то - и вот теперь нашлись. Прикидываясь, будто они старше, будто всю жизнь ждали этого, но ничто, ни место, ни время не помешало им найти друг друга. Шерлок жарко целует шею Джона, а Джон бездумно толкается ему навстречу. Он ощущает каждый длинный палец, прижатый к его обнаженной коже, вцепляющийся в его плоть. А затем палец проскальзывает между половинками и нежно касается того потайного жаркого места, от прикосновений к которому Джон начинает жадно скулить – животный звук для животных желаний. Шерлок прижимается к нему, всем телом вдавливая в стену, губами и зубами терзая кожу Джона, и трёт пальцем прямо там, царапает чувствительную кожу, угрожая протолкнуться внутрь, а затем нажимает совсем немного и проникает в его дырку. И от того, как это грязно, Джон едва не падает на колени. Запретное, порочное действо, которое они совершают, укрывшись в общественном месте, на слишком ярком свету… Застонав, Джон кончает, и весь его грех выплескивается наружу. Как легко и жарко он кончает, просто прижимаясь к Шерлоку. И сердце его изнывает от желания ответить чем-то неназываемым. Думая о том, как сильно ему этого хочется, Джон падает на колени и делает это, томно и с благоговением. Он застигает Шерлока врасплох, тот давится воздухом, скребет пальцами по стене уборной. И, откинув голову, выдыхает имя Джона, вознося благодать Джону Уотсону. Во имя всех тех, кто пропадал и нашелся, - друг в друге.