Последний договор

Ещё немного о магах. Разумеется, маги высокомерны. Сложно не быть высокомерным, если можешь запросто убить человека и скрыться после этого безо всяких последствий. Народ может бунтовать против волшебного произвола, ну, а что дальше? И где те, против кого они бунтуют? Пусть сначала пальцем покажут. Сложно не быть высокомерным, если можешь сотворить всё, что пожелаешь, пусть и большую часть лишь на определённый отрезок времени. Сложно, в конце концов, не быть высокомерным, если тебе все должны. Человечество действительно было должно магии и тем, кто умел её использовать. Оно было должно даже за то, появление чего маги смогли предотвратить. Например, ядерное оружие. В отличие от другой, менее одарённой реальности, благодаря волшебникам никто не видел смысла сбрасывать на город ядерную бомбу. Зачем сбрасывать ядерную бомбу, если можно сбросить огромный горящий всеразрушающий шар? Можно сказать, что всем магам прививали определённое поведение, пока преподаватели ещё могли что-то сделать. Обычно, это получалось, и длинные ряды мрачных фигур в строгих одеждах лишь пополнялись новыми людьми. Такое поведение им нравилось и, что немаловажно, соответствовало людскому представлению. Не то чтобы их это волновало... Но почему бы и нет? Однако, как это обычно бывает, среди всех бесконечно длинных рядов одинаковых фигур в одинаковых нарядах обязательно найдётся умник в гавайских шортах и рубашке с закатанными рукавами. И находится такой умник лишь потому, что он слишком важен, чтобы его кем-то заменять. К тому же, до этих ребят нет особого дела. Обычно, потому, что совсем скоро такие ребята отправятся на войну. Магом быть здорово. Ещё лучше, если ты — боевой маг, а не какой-нибудь практикующий хирург. Вот только ты всё равно, рано или поздно, умрёшь. Не на этой войне, так на следующей. Не на следующей, так в постели, пуская слюни и что-то усердно кряхтя. Несложно сказать, какая смерть героичнее. Всех поступивших на обучение мальчишек и девчонок с самого первого дня ставят перед фактом: тебя — принесут в жертву, тебя — нет; и так через одного. В этом нет никакого клейма, лишь сухая констатация и знание того, кто сообщает информацию: она пойдёт на войну, а вот этот мальчишка — нет. Но ко многому можно привыкнуть. Тех же, кто обучение не заканчивает, просто убирают из списков (которых, конечно же, не существует), не разбирая. Никто не будет требовать отчёта, потому что не знает, сколько всего волшебников в данный момент в их стране. Двое? Трое? Восемь сотен? Может быть, ни одного? Может быть, и ни одного. Разумеется, в конечном итоге кто-то да отправляется защищать условную родину, но человечество научилось не доверять магии, а людям с посохами — и подавно. Так что за реальность людей, проходящих мимо с посохами за спиной, буквально зависшими в воздухе, никто не может ручаться. Посохи остаются тем немногим, что большая часть волшебников отвоевала у меньшей. В определённый период времени от них собирались просто избавиться. У магов забрали их длинные мантии, в которые во время холодов можно было закутаться. Ещё давно забрали их длинные остроконечные шляпы, которые только и делали, что комкались под потолком да срывались с порывами ветра с голов. Но посохи... Нет, посохи было твёрдо решено не отдавать. Все эти атрибуты выдают магов с головой, но, раз в их реальности все всё равно сомневаются всякий раз, то и об этом давно не беспокоятся. На самом деле, маги и магички постоянно бродят вокруг. Только за тысячи лет выживания они кое-чему, да научились. Для более привередливых предоставляется богатый выбор строгой одежды, как женской, так и мужской. Так они становятся похожими на важных людей, в свой короткий отрезок свободного времени выбравшихся на прогулку. Для более приземлённых персон открываются все возможности моды, и даже одеваясь так, чтобы выделяться из толпы, они всё равно не привлекали тот особый тип внимания, который описывается одним вопросом: «А не волшебник ли ты часом?» Помимо прочего, большую часть времени волшебный мир живёт так, как ему того хочется. Общие собрания волшебников проводятся крайне редко, форумы — тоже, дополнительные обучающие курсы являются исключительно добровольными, а свободу передвижения никто не ограничивает. Можно сделать вывод, будто до магов высшему руководству нет никакого дела. Что ж, не будем это отрицать. Система была настолько отлажена, что и не нуждалась в контроле. К некоторому сожалению, отлажена она именно была. Один маг, конечно, не может совершить нечто такое, за что ещё долго придётся расплачиваться человечеству. Просто потому, что ни одному магу это не нужно. А поскольку маги постоянно бродят вокруг, встретить одного именно такого мага не так уж сложно. Он сидит на улице. К удивлению некоторых людей, маги тоже сидят, а вовсе не парят над землёй большую часть времени. В общем-то, что бы ни было описано дальше, происходить оно будет к удивлению некоторых людей. Что весьма примечательно, на его голове покоится широкий капюшон из тёмной ткани, в который запросто поместится ещё одна такая голова, а по его спине и рукам вниз волнами струится плащ. Короткие пальцы одной руки сжимают рожок с мороженым. Очевидно, самой примечательной вещью становится вовсе не плащ и не посох, находящийся за спиной своего хозяина в дюйме от самой спины, а фургон с мороженым, на крыше которого он сидит. Маг ест мороженое. На улице не жарко и не холодно, поэтому плащ, скорее, должен защищать от дождя, чем от температуры. Возможно, дальше какой-то мили от мага дождь и идёт. Однако в радиусе мили от мага дождь совершенно точно не идёт. Проходящий мимо человек, слишком уставший для того, чтобы замечать хоть что-то, не обратит на это внимание. На самом деле, пареньков, бегающих по улицам в плащах и что-то скандирующих, хватает. Иногда перебор, но, в общем понимании, их хватает. Однако некоторые люди более наблюдательны. Они сильнее концентрируются на окружающем мире, потому что привыкли обострять свои чувства, и потому что человек на крыше фургона с мороженым, который вот-вот тронется, привлекает внимание. Он попросту не может не привлекать внимание. Как часто люди сидят в машинах, что стоят на обочине? А как часто люди сидят на машинах, стоящих под палящим солнцем? В жаркую погоду до машины не всегда можно даже дотронуться, но фургон с мороженым, очевидно, внушает доверие. Маг доедает мороженое. Так что лучше бы кому-нибудь поспешить его заметить. К счастью самого мага, такой человек вовремя находится. Он не успевает добраться до самой вкусной части своего десерта, когда из двери жилого многоквартирного дома, напротив которой он сидит, выходит парень, и этот парень весьма недвусмысленно даёт понять, что он его замечает. В такой ситуации легко не поверить своим глазам. Однако в жизни случается, что глаза оказываются тем немногим, чему ещё можно верить, и шанс этот лучше не упускать. Можно не верить своим ушам, ибо в мире хватает тех, кто мастерски подделывает звуки. Можно не верить людям, если выпадает возможность. Но что же делать в мире, когда нельзя верить даже себе? Парень подходит ближе, тут же забывая, куда шёл до этого, щурится от солнца, которое невысокая фигура в плаще не может собою закрыть, прикрывает глаза ладонью, делая из неё козырёк, и с нескрываемым подозрением в голосе спрашивает: — Ты волшебник? Или фанат «Властелина колец», которого ещё не отпустило? Малоизвестный факт: чтобы узнать ответ на конкретный вопрос, необходимо прямо задать этот вопрос. В большинстве случаев люди находят это весьма затруднительным. Нельзя сказать, что маг не является фанатом «Властелина колец». Он не читал ни одной книги, однако положительно оценил фильмы и умеет так же кинематографично спускаться с лестницы на щите, что все волшебники в его окружении очень ценят. Маг являлся до неприличия честным и прямым человеком, при этом, как оказывалось позже, совершенно не умеющим врать. Он получил почётное звание «квалифицированного боевого мага» лишь потому, что волшебники отрицали классические системы оценивания и экзамены, каким-то образом разглядев в нём огромный потенциал. — Боевой маг, вообще-то. — Врёшь, — всё с тем же подозрением утверждает парень, продолжая щуриться. Стоять на солнце становится затруднительно. — Нет! — звучит обиженный ответ, и он мягко спускается с крыши уже заведённого фургона. В повседневной жизни волшебники пользуются магией постоянно. Осознав, что из-за строго ограниченного количества волшебников, объём магии, в общем-то, ничем серьёзным не ограничен, они не желают даже самостоятельно закрывать за собою дверь. Маг же совершает почти бесшумную посадку лишь потому, что магией не пользуется. В обратном случае, как оно обычно и бывает, в асфальте неминуемо образовывается вмятина, будто вместо волшебника приземляется Невероятный Халк. Однако желаемого впечатления добиться не получается, потому что оказавшийся заметно выше парень не показывает никаких эмоций. Не снимая с головы капюшона, маг протягивает грязную и местами липкую руку, с грязью под ногтями и какими-то неизвестными браслетами на запястье, для рукопожатия: — Я — Луффи. — Заметив рассеянный взгляд, направленный на его ладонь, Луффи стряхивает с неё грязь, словно муху. Сладкая грязь с едва заметным блеском тут же рассеивается в воздухе. — Ладно, верю, — смягчается парень. — Зоро. Ророноа Зоро. — И пожимает руку. Само собой, Зоро знает детские сказки. И книжки, и мультфильмы, и даже современные интерпретации в кинематографе. Знакомство очень напоминает ему возможную сцену из «Красной шапочки», где Шапочка пожимает Волку руку, заключив пари, после чего отправляется дальше к своей бабушке. И он, естественно, выступает здесь в роли Волка — не в самой плохой роли, более значимой, чем, к примеру, роль матери Красной шапочки. Вот только всем известно, как эта сказка заканчивается. Среди людей ходит достаточно легенд, гласящих, будто тех, кого встречали в обществе волшебников, больше никто не видел. Эта легенда не объясняет все раннее заключённые договоры и по-прежнему существующих родителей волшебников. Существует легенда и о том, как маги используют людей для своих экспериментов, чтобы вывести более сильный вид магии или совершенный вид человека, заключая своих жертв в цистернах с формалином и наблюдая за тем, как те медленно превращаются в русалок. Легенда не объясняет, какой вид магии является более сильным, а какой — более слабым, но более сильный, по всей видимости, обязательно должен существовать, и о русалках все тут же стремятся забыть. Ещё одна легенда сообщает, что каждого, кто встретит на улице волшебника, даже не осознавая этого, в будущем ждёт беда. Опять же, легенда не объясняет, какую именно из великого множества бед порождает именно встреча с волшебником, однако принято считать, что смерть. Видимо, неминуемая природа смерти каким-то образом ускользает от сущности всех легенд. Но Зоро не суеверен. — Не боишься вот так вот всем рассказывать, кто ты? — интересуется он, пока ещё существует возможность беспрепятственно продолжить диалог. — А никто и не спрашивает, — пожимает плечами Луффи, глядя снизу вверх. Они так и стоят посреди улицы. — Все как-то забывают, что видели меня или говорили со мной. И это очень обидно. В этот самый момент Зоро решает пользоваться ситуацией. В конце концов, не каждый день доводится встретить мага во плоти, к тому же, мага в джинсовых шортах. У него нет ни благородной седины, указывающей на почтенный возраст, ни мантии в пол, расшитой звёздами и бисером, ни остроконечной шляпы, своей верхушкой царапающей небо, ни таинственной глубины в глазах человека, который многое повидал в этой жизни, ни напыщенного вида, свойственного, как казалось до этого Зоро, абсолютно всем волшебникам, ни жидкой бороды или хотя бы бородки; в нём нет, пожалуй, ничего от самого стереотипного представления о магах; кроме посоха. И то, он находится при нём лишь потому, что бросить его на произвол судьбы Луффи не может. Однако пока Зоро об этом ничего не знает. Расспрашивать мага — дело утомительное. Это вполне справедливо замечает и Зоро. Во-первых, в тебе находится удивительное множество неправдоподобных знаний (и любое из них может оказаться правдой, в чём и заключается проблема), однако спрашивать о чём-то, даже когда собеседник совсем не против, вдруг становится неудобно. Во-вторых, всё это удивительное множество неправдоподобных знаний вдруг улетучивается из головы, оставляя после себя лишь навязчивую мысль («Это правда, что волшебницы тоже носят бороды, но накладные?»), которую всеми силами стараешься игнорировать, но та всё не отступает. В-третьих, стоять посреди улицы и беседовать вдруг тоже становится неудобно, особенно когда десять минут назад очень надо было куда-то идти. Ноги сами по себе начинают тянуть тебя в сторону. Зоро не отличается особой стеснительностью или любознательностью. У него нет предрассудков по поводу магии или тех, кто её использует (только потому, что раньше ему не довелось встретить ни одного мага). Он вполне может считать себя свободным человеком, если бы довелось об этом задуматься. Зоро не любит думать об этом. Волшебник посреди города — это странно. Это было бы странным для большинства людей и даже для некоторых волшебников. Разумеется, волшебник легко узнает волшебника, стоит только взглянуть на него: видел в коридоре, сидел в том же классе на занятиях, закончил с отличием, жил в соседней комнате, чем-то кинул в лучшего друга за обедом, неестественно вывихнул ногу, но через минуту бодро зашагал дальше, хотя бы от человека исходит необычайная магическая аура — словом, способов много. К тому же, волшебники никогда не забывают лиц других волшебников. В какой-то далёкой части мозга каждого мага отпечатывается лицо своего коллеги, и возможность узнать остаётся даже через десятилетия. О волшебниках они помнят даже когда те умирают. Однако обычные люди, как уже упоминалось выше, не могут вспомнить ни лиц, ни имён, даже если кто-то (кто-то как Луффи) честно признается, что он маг. Маги большей частью честные люди, пусть быть честным и вместе с тем хитрым бывает непросто. Это тоже в какой-то степени отпечатывается на каждом человеке и мирно существует внутри головы. Никто не может точно сказать, откуда он знает, что обязательно забудет волшебника после встречи, это будто бы часть каждого человека. И Зоро, разумеется, тоже знает об этом. Что-то такое крутится в его голове каждую секунду разговора, после каждого слова, что говорит ему Луффи, звенит во время каждой паузы и громко, подобно мыльному пузырю, который маленькие дети принимают за порождение магии, лопается, когда Луффи просится пройтись с ним. Ему абсолютно не важно, куда. Его не волнует расстояние, которое нужно преодолеть, как будто телепатией передавая в мозг: он пойдёт хоть в магазин за продуктами, хоть в другую страну; и всю их дорогу не будет дождя. Зоро твёрдо уверен, что может отказаться; что, если бы на него воздействовали магией, он бы понимал это; что пройтись с магом — не такая уж и плохая идея, особенно если он не выглядит как парень, который хочет тебя убить; что в своём плаще эта Красная Шапочка привлекает чересчур много внимания. Так или иначе, Зоро соглашается, и без мысли, что решение принадлежит не ему. Скорее, у этого парня по имени Луффи, ко всему прочему, боевого мага, есть определённые обаяние и харизма. А ещё посох. Едва ли с посохом удобно ездить в метро или в переполненном автобусе; едва ли с ним удобно даже сидеть. Он сделан («Только каким образом?») из тёмного дерева, с красивыми, почти гипнотически притягивающими резными узорами, едва ли не больше самого невысокого Луффи, так же спокойно выглядывает, словно вежливо интересуется и наблюдает за происходящем, из-за спины; сужается, как Зоро может определить, когда ненадолго ухватывает взглядом спину мага, к низу и расширяется сверху, потому что сверху, как, в его понимании, и положено, образовывается нечто, напоминающее один плавный деревянный рог, выходящий из посоха. Совсем близко к нему, будто на своём законном месте, покоится совершенно, до неприличия круглый тёмно-синий, очевидно, магический камень, предназначенный для масштабной магии. Такая магия одновременно и притягивает, и отталкивает как простого человека, так и не слишком освоившегося волшебника. Камень тоже парит в воздухе, из чего можно попробовать сделать вывод, будто маги не очень любят, когда молекулы их вещей так или иначе соприкасаются. И не очень любят гравитацию. Что ж, они могут себе это позволить. Луффи тем более знает о негласном правиле, по которому людям запрещено запоминать любого обладателя волшебной силы. Люди могут запоминать другого, совершенно обычного человека, даже могут дружить или любить его немагическую сторону личности, могут постоянно видеть на улице и отмечать про себя детали внешности, могут общаться и принимать на работу, могут продавать и покупать что-то, могут ссориться и ругаться с ним, ненавидеть, восхищаться, и прочее, прочее, прочее. Но ничего из этого они не должны помнить, если перед ними — волшебник или волшебница. Или так, или, дорогуша, оставляй свой посох дома, а магию запирай в шкатулке в шкафу. У Луффи никогда не было никакой шкатулки, поэтому он последние годы жизни не понимает, что ему твердят по этому поводу. Немногие маги знают, как это работает. Отчасти потому, что это не слишком их волнует. Однако в определённый момент времени, обычно, перед самым выпуском, на каждого волшебника, на каждую ведьму и на каждого чародея (к этому процессу нельзя относиться несерьёзно) накладываются те несложные, но до опасного разумные чары, отвлекающие внимание от того, на кого они были наложены. Их сущность сложно описать обычным, общепринятым языком, но ещё сложнее описать языком магии. Во все времена существует такой вундеркинд, который, придумав что-то, активно внедряет в массовое производство, но ещё долго время после этого никто отчаянно не может понять, что это было. А если это «что-то» вызывает рак, то только тогда, когда разбираться с создателем уже поздно. Как, например, коврики для йоги. Кто-нибудь знает, какая у них общечеловеческая миссия? Тогда остаётся только ждать. И все они, эти чары, отделённые от своих создателей, хранятся в преломляющем реальность и пространство помещении, где стекло, самое обычное стекло, сдерживающее их (ведь это не та агрессивная магия, постоянно скачущая из стороны в сторону; эта магия подобна маленькому, спокойному и вечно спящему коту), лопается каждый раз, когда волшебник умирает. Если бы Луффи сказали, что в этот самый момент, когда он продолжает идти и что-то рассказывать Зоро (что-то, наверняка запрещённое для распространения, но что-то, о чём больше никто и не узнает), он изо всех сил, сам того не осознавая, противится наложенным на него два года назад чарам, Луффи бы очень удивился и даже, возможно, замолчал. Однако если бы что-то и волновало его в этот момент, едва ли это был принцип работы магии и превращение заклинаний в жизнь. Скорее, волнение в его сердце вызовет вопрос, по какой системе появляются дырки на носках. Ведь система, определённо, должна существовать. Ещё Луффи точно знает, что умеет обращаться со своей магией. Более того, он точно знает, что умеет обращаться и с чужой магией тоже. Среди прочего, он умеет останавливать чужие заклинания, умеет обращать вспять чужую магию и очень любит редкие поединки среди волшебников и волшебниц, проводимые, скорее, лишь для забавы и проверки собственных сил. Ни один волшебник не назовёт вам ни одного магического сражения, где Луффи бы проиграл. И ни один волшебник не признается, что видел эти сражения. Если Луффи тщательно покопается в своей памяти, то, возможно, вспомнит, как колдовать что-то хорошее для другого человека, хоть это никогда и не было основной его специальностью. Все, с кем до этого ему доводилось общаться, прекрасно обходились своими силами или никоим образом не подавали виду, что Луффи вообще существует. Если же понадобится, то в ответственный момент он сможет и наложить проклятье на другого человека (но не на другого мага, потому что познания его в этой области не так глубоки), пусть и это не является его специальностью. Если он того захочет, он сможет снять с себя большую часть наложенной магии, хоть положительной, хоть отрицательной, хоть просто смехотворной, превращающей его то в лягушку, то в кролика, то в серьёзного и собранного с мыслями юношу, готового всегда отвечать за свои поступки и здраво оценивать силы. Он не знает, как это работает, но в этот самым момент его стеклянная банка с чарами, прячущаяся среди сотен других банок (или иного количества, поскольку численность волшебников до сих пор засекречена), даёт трещину, а магия, напоминающая до этого спящего кота, вдруг просыпается и ясно даёт понять, что ей подобное обращение не нравится; светло-голубая для натренированного глаза до этого, она очень старается походить на огонь, изменяет свою форму и переливается цветами, мечется по стеклянной банке и с интересом рассматривает (если бы у магии, конечно, были глаза) появившуюся трещину. Но она полностью отделена от своего создателя и теперь частично отделена от волшебника, которого защищает, так что растерянность даёт о себе знать, когда раздосадованная магия забивается в угол и, лишившись своей части, без особого энтузиазма, словно надоевшую рутину, исполняет всю остальную работу. И ей уже совершенно точно не нравится парень, ради которого её потревожили. Луффи не очень-то и волнует почти любая магия, которая на него накладывается. Случается, он замечает, что что-то не так только на другой день, а бывает, так и не узнаёт, что что-то случилось. Это не полностью зависит от него. Если бы Луффи мог, он бы старался всё это контролировать: систематизировал бы то, что накладывает на себя иногда сам, то, что теоретически могли бы наложить другие; больше бы прислушивался к своим ощущениям и к комментариям вроде: «Луффи, у тебя что-то не то с рукой, она же вся синяя!» Если бы Луффи мог... Но для Луффи это всё несущественно. Для него несущественно подавляющее большинство вещей. Для него несущественно, к примеру, чужое мнение и совершенно несущественны все наставления, касающиеся дальнейших его действий. Для него несущественны магические законы, несущественны запреты, касающиеся информации, он забывает их ещё до того, как их произнесут вслух или хотя бы о них подумают. Для Луффи несущественны все заключённые договоры, которые каким-либо образом его касаются. Если он что-то не подписывал — значит, его это не волнует. Его вряд ли будет волновать это, даже если он всё же что-то умудрится подписать. Это не значит, что Луффи не отвечает за свои слова. Скорее, он не всегда знает, что означают его слова. Плевать он хотел на чары, наложенные на него преподавателями. Он даже не знает об их существовании! И об их существовании тем более не знает и Зоро. А если бы и знал, то не очень удивился. Волшебный мир для него — затерянная под океанскими водами страна, далёкая и недосягаемая, законы которой не дойдут до людей, даже если отправить их с глубоководными рыбами, умеющими говорить. В какой-то степени, он такой же и для волшебников. И в какой-то степени, некоторые из них — те самые глубоководные рыбы. Если бы человечество знало, то никогда не захотело бы себе посланника в лице Луффи. Однако человечество слишком беспечно, а волшебному миру пока ещё всё равно.