Последний договор

Через три дня после описанных ранее событий сдаются все магические зеркала. Упрямство, которому они долгое время столь прилежно учились у людей, даёт о себе знать, и хоть три дня для зеркала — это ничего особенного, три дня для человека — достаточно много. За три дня волшебники могут завоевать страну. Зеркала отлично знают, что человеческое терпение ничтожно, а слишком долго бездельничать и укрывать мага нельзя, потому что всё это обязательно выйдет боком. Разумеется, есть общеизвестный способ навредить зеркалу, и как раз потому, что он и общеизвестен, зеркала не устают бояться расправы. На четвёртый день, ранним утром, зеркала, не сообщаясь друг с другом, грустно вздыхают про себя и перестают показывать шипящие помехи. Как бы ни нравилась им идея уподобляться и вместе с тем высмеивать телевизоры, пора приниматься за работу... Военная династия, как раз и отвечающая за координацию всех передвижений волшебников во время военной службы, получает известие о дезертире лишь на следующий день. Все волшебники хорошо знают Луффи, поэтому если бы каждый раз, когда он пропадал, били тревогу, у волшебников осталось бы ничтожно мало нервных клеток и ещё меньше — поводов волноваться. А конкретно: двенадцать. Так что с оповещением решили не торопиться. Волшебник по имени Смокер — не слишком приятный тип в целом, но вполне терпимый, когда дело касается некоторых аспектов его деятельности, в которых ему даже случается проявлять лояльность — в настоящее время возглавляет Военный комитет. Именно этот мужчина, практически живущий на своём рабочем месте и за своим рабочим столом, обязан при личных встречах оповещать президента о некотором количестве боевых и магов поддержки, которые поступают на военную службу. Встречам этим президент никогда не рад. Но едва ли рад меньше, чем Смокер. По крайней мере, он получает уведомления из первых рук, что маги в стране ещё остались. Если они остались. Смокер возвращается с очередной такой секретной встречи в секретном месте на третий день побега Луффи, и даже личность Смокера на этой встрече секретна. Если, конечно, на встречу прибывает именно Смокер. Встреча, к слову, могла бы и не быть секретной. Даже если бы велась прямая трансляция по национальному телевидению, за которой следили бы шпионы с четырёх материков и животные с пятого, никто бы так ничего и не понял. Личное дело Монки Д. Луффи, квалифицированного боевого мага, лежит на его массивном деревянном столе в кабинете, и оно, должно быть, весьма неплохо горит. Монки Д. Луффи, выпустившийся в позапрошлом году с ещё горсткой студентов, в январе, никогда не отличался примерным поведением. Он лишил пятерых своих сверстников (не такую и незначительную часть всего набора) любой возможности колдовать, заодно отправив на больничную койку, однако, и этого в деле не значилось, те совершенно не держали на него зла. Двое из них позже признались, что никогда не хотели быть магами и ненавидели себя, каждое утро глядя в зеркало. За пятнадцать лет обучения он тридцать шесть раз устраивал разных размеров пожары в различных аудиториях (в первые пять лет он устроил двадцать один), а тридцать седьмой пожар всё же удалось предотвратить. В возрасте неполных шестнадцати лет, на двенадцатый год обучения, получил свой посох, и, ей-богу, лучше бы этого никогда не случалось. Упорно считал, что металлический посох начнёт ржаветь, и поэтому предпочёл деревянный, который, однако, ни разу не вспыхивал, как у ещё четверых одарённых. В последние четыре года обучения, при сотрудничестве с двумя волшебниками, которых так и не удалось поймать за руку, двенадцать раз проникал в лаборатории и десять раз выносил разного рода зелья и закупоренные чары в банках. Предполагалось, что двое помогавших разбирались-таки в том, что выносили, потому что Луффи, как показывали наблюдения, в зельях смыслил не больше, чем в картошке. А именно: он просто их пил. В его деле, набитом бумажками, записками, фотографиями, документами, заявлениями и словами самого Луффи, было ещё много всего. Смокер знал, что дело, лежащее перед ним, не является оригиналом, поэтому не такое полное, как могло бы. Это тоже значится в папке, однако записка изрядно подкорректирована и намеренно смазаны или самим Луффи, или тем, к кому она тоже имела отношение.

«Данное собрание информации на ученика <...> Монки Д. Луффи <...> не является полным. Оригинал личного дела номер <...> был украден из магического архива, принадлежащего <...>, на четырнадцатом году обучения Монки Д. Луффи в <...>, девятого октября. Заново собрать всю информацию на учащегося не удалось (?)»

Дальше следует ещё одна вклеенная бумага, которой, тем не менее, далеко до официальных документов, так же хранящихся в архиве. Бумага подкорректирована не так изрядно, скорее, больше измята и даже имеется след от одного жирного пальца.

«По некоторым данным, а также в ходе разбирательств по случившемуся инциденту, виновным в выносе (и, возможно, уничто<…>) оригинала личного дела Монки Д. Луффи был неофициально объявлен <...>ль<...> Д. <...>о, друг Монки Д. Луффи, не понёсший наказания из-за отсутствия улик и, возможно, использования сильной магии для собственной защиты. Вероятными причинами были объявлены особое отношение <...> к Луффи и события, в то время случившиеся с самим Луффи.»

Смокер смутно помнит само разбирательство, но хорошо запомнил ещё с тех времён, кого в конечном итоге назвали виноватым. Им оказался не Луффи, и Смокер долго оспаривал решение, настаивая на наказании для обоих. К нему никто не прислушался. Так, даже спустя три года, Смокер всё не может понять, что такого в тот месяц находилось в личном деле или, по крайней мере, должно было туда попасть, чтобы единственным выходом стала кража. Однако в тот октябрь, когда личное дело было украдено, при восстановлении в него заносилось удивительное количество мелочей, которые могли быть связаны с Луффи, а могли быть и не связаны. Таким образом в папке оказался лист за двадцать пятое октября, вырезка из предпоследнего в том учебном году отчёта по ученическим инициативам, которые сами ученики терпеть не могли. Согласно этому отчёту, одна из подруг Луффи, имя которой тоже было удалено из записей, так как для обвинений, как и всегда, не было достаточного количества доказательств (казалось, их никто никогда и не думал искать), в течение всего учебного года занималась тем, название чего всегда говорило само за себя: самодеятельностью. Тратив несколько часов в неделю на получение навыков работы с волшебной тканью, к октябрю она достигла того уровня мастерства, на котором могла бы и зарабатывать кое-какие деньги или, что было более распространено у магов, услуги. Под предлогом заинтересованности в проведении выставки изделий, произведённых на свет учащимися не совсем при помощи магии, она взяла со склада почти пять метров ткани, которые, согласно отчёту, больше нигде и не фигурировали. Это не было против правил, так как ученики могли свободно оставлять себе всё, что сотворили при помощи магии или непосредственно своими руками. Неизвестно, что она получила взамен, однако плащ из взятой ею ткани в конце своего пути оказался у Луффи, и тот никогда не пытался скрыть этого. В личном деле тех, кому доведётся побывать на войне, всегда много интересного. Их не растят как солдат, однако за ними пристальнее следят, и папки их, как правило, толще. После окончания обучения и, если так получалось, военной подготовки, личное дело закрывается. Уничтожается же оно лишь после смерти мага. Когда личное дело Луффи было впервые получено Смокером, оно было закрыто лишь четыре дня назад. Папка Луффи заметно толще и заметно интереснее всех остальных лишь потому, что она о Луффи. Смокеру и раньше доводилось встречаться с этим пареньком, он видел его в течение последнего года почти ежедневно, но старался не слишком обращать внимания, чтобы лишний раз не злиться. Вот, для наглядности, вырезки из его двухмесячных отчётах о боевой подготовке и записи, сделанные с его слов: «А этот мальчишка [Луффи]? Не понимаю, что он здесь забыл. На вид ему лет пятнадцать. Люди хотят, чтобы мы отправляли детей убивать? <...> Я всё ещё категорически против. И всё ещё не понимаю, почему женщины тоже должны принимать в этом участие. Ташиги же <...> считает, что он может стать решающей силой, когда магам придётся воевать друг с другом.» «Во время одного из занятий Монки Д. Луффи выпрыгнул в окно. К сожалению, остался жив, потому что всё меньше хочется видеть его здесь. Наотрез отказался говорить, что всё это значит, но во время приземления выбил собой окна двумя этажами ниже. От восстановительного периода отмахнулся, пробурчал что-то, чему научил ещё его дружок <...>, и, прихрамывая, вышел в коридор. <...> Следующую неделю занятия не посещал. Это была лучшая неделя за последние пятнадцать лет.» «[Луффи] Попросил о поединке. Сказал лишь, что для тренировки. А я всё ещё настоятельно рекомендую, раз <...> его всё же выпустил, пустить на все четыре стороны, и забудем о том, что он военнообязан. Занятия [в марте] только начинались, но он был настойчив. <...> Подбежала Ташиги и сказала, что срочно нужно идти в лазарет, или я могу умереть. <...> Больше на поединок с ним [Луффи, я] не соглашался.» «Пацан [Луффи] методично прогуливает занятия, и чёрта с два я буду нести за него ответственность. <...> Он [Луффи] постоянно спрашивает, зачем магам участвовать в войнах, а я, как попугай, твержу ему, что он идиот. <...> Будь я проклят, если его поведение не выйдет всем нам боком.» «Я не намерен всё спускать ему [Луффи] с рук, как мои любезные коллеги делают это шестнадцать лет. <...> Посмотрите на него, и скажите, что вас не пугает эта сила. Покажите его друга, которого он ещё не пытался убить. Может, он и не пытался их убить. Может, он и не захочет их убивать. Но я точно знаю, что он может их убить, а такого <...> быть не должно.» «Монки Д. Луффи опасен, скажу это в очередной раз. И это всё, что я понял за полтора года в его обществе.» На восьмой день побега магия даёт возможность Смокеру почувствовать себя главным. Волшебное зеркало, сокрушаясь от его крика, начинает работать, но очень неохотно. — Вам, господин Смокер, лучше бы потушить свою сигару, — поверив в себя, начинает зеркало писклявым голосом. — Дым плохо на меня влияет, и моя магия может ошибиться. К тому же, взгляните вокруг: комната полна дыма! Сквозь него же совсем-совсем ничего не видно! А если я сейчас покажу вам местоположение, как вы сказали? Монки Д. Луффи? Если я сейчас покажу вам его местоположение, а вы из-за дыма неправильно увидите, а потом вернётесь и будете винить меня? Нет-нет-нет, я так не работаю... — Если ты не заткнёшься, — тут же обрывает его Смокер, — то сигару я потушу только об тебя. И отражать всё оставшееся существование ты будешь неправильно. Вспомнив об уговоре с другими зеркалами, магическое зеркало, которое одолжил Смокер, подчиняется. С одной стороны, показывать Луффи — одно удовольствие. С другой стороны, — показывать. Получив информацию о местоположении беглеца, Смокер надевает свою тяжёлую куртку со стратегическим запасом сигар (возможно, в одном из карманов даже лежит туалетная бумага), выходит из кабинета и кивает Ташиги — последней оставшейся волшебнице поддержки в Военном комитете — чтобы та собиралась и ждала его у выхода. Решая не терять времени, Смокер спускается в подвалы, к длинному ряду дверей от складов. Все они, конечно же, запечатаны магией, и обычному человеку не стоит даже пытаться проникнуть хотя бы в один из них, если он не хочет лишиться пальцев, разума и волос на теле одновременно. Он долго вышагивает по коридору, забираясь глубже под землю, пока не находит нужную дверь. Рядом с ней горящие письмена гласят лаконичное: «Чары». Внутри — уходящие вдаль высокие полки стеклянных банок со спящими чарами-котами. На поиски банки Луффи уходит значительное время, и Ташиги, должно быть, уже заждалась его. Банка, что полностью обескураживает Смокера, треснута, а чары в ней сидят озлобленные и неприветливые. Такого рода магия совсем не представляет, что должна делать, если её вдруг разбудят, и она слишком молода, чтобы просто уснуть самостоятельно. Банку с перепуганной магией, на которой красуется имя «Монки Д. Луффи», Смокер, не потревожив чужие сосуды, забирает с собой. Не хватало только переполоха на складе. Ташиги и правда его заждалась, но зато успела подъехать на машине к главным воротам. Она не спрашивает, зачем нужна эта банка, лишь интересуется, куда ехать в этот раз. По радио, которое Ташиги, не задумываясь, включила, передают о первых потерях с фронта и о первых победах «нашей доблестной армии». Ташиги не жалеет, что Луффи сбежал.