Последний договор

Робин решительно вышагивает по коридору. В этих стенах нет никакой нужды ни в посохах, никогда не выпускаемых из рук, ни в плащах, которые помогут скрыть личность. Именно в этих стенах скрывать себя — самое бесполезное занятие. Даже мыть посуду после обеда за всеми волшебниками вручную — более осмысленно, чем напускная таинственность. Робин упорно делает вид, будто никуда и не уходила. На ней повседневные брюки, повседневная рубашка, длинная повседневная кофта и любимая чашка с кофе, что не остынет даже во льдах Арктики. Что может быть менее подозрительным? А уж её магические вещи, которые она решила взять с собой в «пивнушку», не выдадут её местоположения, даже если она сама будет их пытать. Или так, или окажешься на самой обычной свалке под тоннами самого немагического мусора, какой только можно найти на планете. На таких свалках посохам, шляпам, плащам, сундукам и зеркалам даже не с кем поговорить. Каменные стены, которые так и не смогли оставить во времени, источают холод и невозмутимость. Пробитые в них окна с милейшими, по мнению Робин, витражами, любезно пропускают солнечный свет, но не тепло. На всех этажах вы можете увидеть эти витражи. Вот, к примеру, всемирно известная работа волшебника-витражиста Дюрандаля и один из любимых витражей Робин, где группа озлобленных волшебников пинает ногами поваленного на землю самозванца. Робин видит в этом огромном витраже важную часть истории, неотъемлемую часть сущности каждого волшебника, ту, что все так усердно пытаются запрятать внутрь себя. Если бы маги не прилагали столько усилий для сокрытия своих истинных сущностей, почти у каждого из семи миллиардов на планете возникли бы кое-какие проблемы. За окнами день и ночи сменяются нерегулярно, и в жаркий полдень коридоры, этажом ниже отделанные уже деревом, захватывает жидкая, разрезаемая обычным взмахом руки, тьма. Стук её каблуков тонет в тишине, подобно капающей с потолка воды в пещере. Несколько таких капель короткой очередью попадают на её затылок, и безошибочно привлекают к себе внимание. Робин поднимает взгляд, отступив назад. Камни над её головой словно бы расступились, как под напором заключённого, рвущегося к свободе, и отчего-то начали пропускать воду. С верхнего этажа она никак не может капать — наверху лишь бесконечные кабинеты, где и цветы поливают лишь по праздникам. Робин поднимает свободную руку, собираясь хотя бы подморозить протечку, отмечая про себя, что это вовсе не её проблема; но вода не поддаётся, и несколько капель с противной настойчивостью падают на пол. Робин не находит реакции лучше, чем пожать плечами и отправиться дальше. Она спешит, одновременно не имея ни малейшего желания появляться на собрании. По винтовой лестнице, редко использующейся кем-то, кроме неё, к тому же, больше напоминающей шахту лифта, она спускается четырьмя этажами ниже, проходит по переходу и поднимается на следующий этаж уже по другой, широкой и общеизвестной лестнице. По пути Робин встречает и других членов Совета, тем не менее, успешно делает вид, что их в данный момент и в её поле зрения строго не существует. Те не слишком спешат изменить её представление о пространстве. Отворив массивную и отчего-то угнетающую её дверь, Робин проходит в Зал Собраний и, к общему удивлению уже прибывших, молча занимает одно из десяти мест за столом. Словно она всегда там и сидела. Никто в Высшем Совете Волшебников не рад, когда на собрания приходит Робин. Потому что каждый прекрасно знает: она появляется или для того, чтобы отвести от себя подозрения в участии в каком-либо инциденте, или потому, что случилось нечто важное, и её вызвал председатель совета Сэнгоку. Однако даже Сэнгоку не любит, когда Робин появляется на собраниях. И она входит в Совет вопреки всему лишь из-за того, что никто не может ей сказать, будто её участие в делах волшебного мира необязательно. Вот только Робин — именно та волшебница, которая сама решает: необходимо ли её вмешательство или нет. — На повестке дня у нас... Побег Монки Д. Луффи, — наконец начинает собрание Сэнгоку, перекладывая бумаги перед собой с места на место. По залу прокатывается волна недовольного гудения. Казалось, девять человек не способны повторить гул недовольной толпы с транспарантами. Однако сейчас это прекрасно им удаётся. — Ну же, господа, давайте вести себя прилично, — пытается призвать к порядку Сэнгоку, но тут же терпит поражение. — Он «на повестке дня» уже три недели, — презрительно отмечает Крокодайл — с виду не такой странный мужчина, как некоторые в этом зале. Однако Крокодайл обладает странной среди обычных людей, но обычной среди магов способностью жевать сигару и говорить одновременно. — Может, поговорим о более важных делах? — Хотите внести предложение? — с готовностью переключает своё внимание Сэнгоку. — По поводу новой системы званий, которую я выдвигал ещё в прошлом месяце... — Мы не будем, — настойчиво и с каменным лицом произносит Сэнгоку, — давать ведьмам звание «Мисс Счастливого Рождества». Робин, не имея никакого желания прислушиваться и вникать в суть очередного неутешительного разговора, который, тем не менее, может весьма много сказать о волшебном мире, тихо кашляет в кулак. Впрочем, именно такие тихие покашливания от Робин всегда привлекают всеобщее внимание. — И волшебницам тоже, — поняв намёк, поправляет себя Сэнгоку. — Если ни у кого нет более интересных тем, мы будем говорить, снова и снова, о побеге Монки Д. Луффи. Все собравшиеся переглядываются, отчётливо осознавая: срочно нужно придумать тему поинтереснее. Хоть капающая с потолка вода, хоть исследование и способы изменения внешнего вида магии, хоть шахматный клуб, который открыли будущие квалифицированные маги. Все в зале, за исключением Сэнгоку, отлично понимают: если проблема Монки Д. Луффи будет подниматься из собрание в собрание, то их, рано или поздно, заставят Луффи искать. А Высшие Волшебники вряд ли не созданы для чего-то больше, чем для выполнения приказов. Начинается всеобщее тихое перешёптывание, где-то рождаются отдельные смешки, и Сэнгоку не спешит пресекать обсуждения. Пока ведётся беседа, Робин незаметно для остальных достаёт мобильный телефон, абсолютно уверенная в том, что к обсуждению её привлекут в последнюю очередь. Мобильный интернет — тоже в какой-то степени магия, потому что, кроме, соответственно, самой магии, ничто нематериальное не приносит такого удовольствия. Даже любовь. Вы точно знаете, какое количество трафика у вас осталось, но вы никогда не знаете, надолго ли хватит вашей любви. К тому же, любовь не покажет вам фотографии межвидовой дружбы животных. Робин невольно улыбается, когда находит фотографию енота, обнимающего кота, как за столом звучит вопрос: — А где Боа Хэнкок? Все, как внезапно оказывается, девять человек вновь переглядываются. Робин тоже поднимает глаза. Боа Хэнкок — поразительной силы испорченная ведьма, обожающая любовные зелья и зеркала, отражающие её внеземную красоту, ко всему прочему, как иногда кажется Робин, лесбиянка — в этот раз отсутствует. Хэнкок привлекает к себе всё внимание обоих полов тогда и только тогда, когда она хочет этого сама. Если настроение Хэнкок не заладилось, вы с ней и не поздороваетесь. К тому же, Хэнкок категорически не нравится, что Высший Совет собирается слишком часто, используя абсолютно любой повод, и ей приходится на этих собраниях, хоть и изредка, но присутствовать. — Только не говорите, что это тоже относится к «повестке дня», — осторожно интересуется кто-то по другую сторону стола. Сэнгоку открывает рот и не находит, что можно сказать. Боа Хэнкок появляется, когда хочет, исчезает, когда хочет, делает, что хочет, и ведёт себя так, словно всеми силами пытается оправдать прозвище «Императрица». «С этими женщинами в Совете одни проблемы», — обречённо думает Сэнгоку и ловит себя на том, что действительно боится, как бы эти слова не услышала сидящая по правую руку Робин. Следующие несколько минут всецело посвящены уже не какому-то там дезертиру, а Хэнкок. В общем понимании, Совет доволен таким ходом событий. Теперь, по крайней мере, их не заставят кого-то искать, решив, будто Военный Комитет, который никто не видел вот уже две недели, не справляется. Никто и не подумает организовывать поиски Боа Хэнкок. Если повесить хоть одну её фотографию в коридоре с подписью «ПРОПАЛА», все волшебники страны, как в старые-добрые времена, возьмутся за факелы и отправятся на самые яростные поиски в истории человечества. — Официальная информация, — громко объявляет Робин, подняв голову и отложив телефон. — Императрица Боа Хэнкок, волшебница, ведьма и всеобщая любимица, — к этому моменту все уже готовы, как минимум, к известию о смерти, — отправилась в поход. — В какой поход?! — восклицает возмущённый Сэнгоку. — Вместе со своими «Амазонками». Очевидно, в поход туда, где есть сигнал мобильной сети. Так что она не так уж далеко. — Робин опускает взгляд, чтобы проверить новое сообщение, пришедшее на телефон. — Где-то на Камчатке, если судить по тому, сколько денег осталось на моём счету. Должно быть, там очень живописные вулканы. Особенно, если они извергаются прямо сейчас. Ни у кого не находится слов. До Луффи уже нет никакого дела. С Хэнкок такое происходит всегда: она привлекает к себе всё внимание, даже если сейчас находится за тысячи километров. А ещё Робин знает, что проверенные временем телепатия и магические зеркала могут помочь в сотнях ситуаций, но иногда можно положиться и на самый обычный смартфон. К тому же, магическое зеркало так просто в карман не положишь. И они балуют себя, высказывая собственное мнение, особенно если последнее никого не интересует. Потратив ещё изрядное количество времени на проблему, явно и намеренно преувеличенную, Сэнгоку приходит в себя. Он громко кашляет, тем самым забирая право сказать слово себе: — Однако вернёмся к более весомым проблемам. А именно к мальчишке, который может опозорить всех волшебников на долгое время. Именно из-за него может случиться так, что поголовно все люди будут считать, будто бы на волшебников нельзя положиться. — А это не так? Звучит череда сдержанных и не очень смешков. — Все мы здесь взрослые люди, — пытается убедить себя Сэнгоку. — Но вот уже которую неделю мы пытаемся отложить эту проблему. За всё время нам даже не удалось обсудить возможные причины его оскорбительнейшего поступка. И я с глубочайшим вниманием выслушаю все ваши догадки, но они должны быть строго по теме. Как может оценить Сэнгоку, делиться никто не спешит. — Хорошо. Раз никто не хочет высказаться, я сам вам помогу, — он обводит пристальным взглядом сощуренных глаз всех собравшихся. — Вот ты, Ло, — обращается он к магу, который, как и все присутствующие, старается не привлекать к себе никакого внимания. — Я не буду в очередной раз спрашивать, каким чудом я принял тебя в Высший Совет и зачем. Я спрошу тебя, поскольку все мы тебя прекрасно знаем, почему Монки Д. Луффи сбежал. Меньше всего на свете Трафальгару Ло хочется отвечать именно на этот вопрос. Помимо того, что его из собрания в собрание и при каждом удобном случае спрашивают, как он попал в Совет, едва успев досрочно закончить обучение (что было огромной редкостью), так теперь, разумеется, против его воли, Ло окрестили «Другом Мугивары Номер Один». Робин прекрасно знает, как Ло ненавидит повешенный на него ярлык. И прекрасно понимает, поскольку сама является едва ли не «Крёстной Мугивары», о чём Луффи не догадывается, а Боа Хэнкок удостоилась звания «На Всю Жизнь Одинокая Из-за Мугивары», и не то чтобы была против него. Собственно, в роли крёстной Робин выполняет, скорее, обязанности персонального адвоката перед всеми магами, стоящими выше Луффи. И некоторые из них оказываются совсем не рады, что там стоят. — Что вы хотите от меня услышать? — с неохотой отзывается Ло, скрестив руки на груди. — Я не помогал ему сбегать, не предлагал идею и даже не знаю, куда он отправился сначала, тем более — зачем. — Куда он отправился сначала нам, предположительно, известно. — Отлично, — с пренебрежением высказывается Ло и взмахивает рукой. — Вот и ведите поиски оттуда. — Я не хочу сейчас вспоминать прошлое, — устало, словно пытается договориться с пятилетним ребёнком, чтобы тот отпустил оголённый провод и не тянул его в рот, произносит Сэнгоку, — поэтому давай ты просто... — Будешь сотрудничать со следствием? — услужливо подсказывает Трафальгар. — Я этого не говорил. Слушать дальше Робин не видит никакого смысла, и опускает взгляд на телефон, уже беззастенчиво листая статьи, положив его на всеобщее обозрение. Она точно знает, что её спрашивать не будут, а диалог с Трафальгаром Ло из собрания в собрание выглядит одинаково, и они даже не думают менять некоторые фразы. Каждый раз, когда что-то случается с Луффи, и это каким-то образом затрагивается на собрании, Ло старается максимально незаметно сползти под стол, чтобы оттуда выглядывала лишь его пятнистая шляпа, которую, к его сожалению, очень сложно принять за человека или хотя бы за панду. В прежние времена, когда и Ло ещё проходил обучение, было точно так же: Луффи что-то поджигал, взрывал, затапливал, разносил на мелкие кусочки, кого-то ранил, что-то воровал (обычно, с кухни), незаметно проносил, незаметно уносил, подкладывал, прятал, подменивал, после чего, если ему удавалось скрыться, все непременно искали не Луффи, а Ло. Найти Луффи было сложно, обычно, потому, что тот прятался именно там, где его и будут в первую очередь искать. Мест же возможного местоположения Ло было не так много: собственная комната, библиотека, медпункт и пара кабинетов. Если его не могли быстро найти, это означало, что он тоже был как-то замешан в случившемся (обычно, непосредственно). И что раньше, что сейчас, Ло очень талантливо делает вид, будто не имеет ни малейшего понятия, что происходит и где сейчас Луффи. Собрание заканчивается, не успев толком начаться. По крайней мере, для Робин. Утомлённый детским садом, что развели одни из сильнейших магов, которых он знал, Сэнгоку объявляет: «Всякий, кто не хочет здесь находиться, может идти и заниматься своими делами». В итоге идёт заниматься своими делами даже Сэнгоку. У кружки кофе, которую Робин принесла с собой, вдруг вырастает человеческая рука, и кружка предано семенит за волшебницей по коридору. Стараясь уподобиться кружке (это обычное явление в местах подобного рода), за ней не столь преданно и не столь торопливо, но следует Трафальгар Ло. — Я знаю, где ты была, — раздаётся за спиной Робин. В нескольких минутах ходьбы от Зала Заседаний поток людей становится заметно меньше, и чтобы встретить тех, кого действительно может заинтересовать разговор, нужно ещё и постараться. Шаги замедляются и к концу фразы затихают вовсе. Останавливается и Робин. А рука у кружки, удивлённая остановкой, не находит пристанища в диалоге двух могущественных магов лучше, чем на плече своей хозяйки. — Если ты спросишь прямо, — Робин поворачивается, — я не стану отрицать. — Отрицать что? — думает, что парирует Ло. — Смотря что ты скажешь до этого. Ло быстро устаёт от разговора, в котором они лишь обсуждают то, что будут обсуждать, если всё получится, а Робин, напротив, чувствует себя комфортно, потому что любит гипотетические ситуации. — Если угостишь чашкой кофе, я сама всё расскажу, — любезно предлагает Робин. — От кофе зубы желтеют. — Ты хирург или стоматолог? — она быстро меняется в лице, как бы сообщая: «Лучше не лезь не в своё дело». На чашку кофе Ло не решается, увидев одну такую, спокойно сидящую на чужом плече. Он прислоняется спиной к стене и опускает шапку на глаза, явно не имея надежд получить все ответы сразу. Робин уже заранее знает, что ей не жалко что-то рассказать, а Ло — не тот человек, который выдаёт доверенную информацию. Особенно в том случае, если она очень нужна ему самому. Считается, что не помогать, так сказать, следствию — неэтично. Смотреть, как люди мучаются над загадкой, когда ты можешь подкинуть пару подсказок или решить все проблемы сразу — тем более. Робин так не считает. Ей кажется, что предать человека, которому ты покровительствуешь последние одиннадцать лет — гораздо хуже, чем нарушить несколько незначительных норм морали, если у вас, конечно, есть совесть. — Что ж, — всё же произносит Робин. — Если не хочешь спрашивать, я и сама всё расскажу. В девятнадцатый день после того, как официально объявили, что он сбежал, мне захотелось его проведать. Было непросто перенести трактир в почти чащу леса, а ещё он разнёс половину, пытаясь меня убить. Но сейчас его там нет, — быстро добавляет Робин, чтобы у Ло не возникло и мысли наведаться на место событий. — Я отдала Луффи шляпу. Смокера и Ташиги нет и близко, к тому же, дел у них и так хватает, — её голос делается каким-то странным. Ло сразу понимает: это тоже её рук дело. — Можешь не волноваться, он не потеряется. С ним какой-то странный паренёк, который может потеряться, пробегая стометровку, но всё в порядке. Не знаю, стоит ли тебе волноваться... — Нико, — обрывает её Ло. — О, прости. Ты же знаешь: когда негласно запрещено о чём-то говорить, поговорить об этом так и хочется. Не желаешь обсудить? — Причины кражи так и не были установлены, — напоминает Трафальгар, пряча лицо под шапкой. — Конечно, — она снисходительно соглашается. — Все об этом знают. Но Луффи, можно сказать, в безопасности. Насколько это возможно. А Сэнгоку, кажется, и вовсе не хочет никого искать. Ему это надо не больше, чем нам. Сейчас он... Пожалуй, не буду говорить тебе, где, — она улыбается. — Не думаю... Хотя, с другой стороны, не мне судить. — Зеркала его видят? — Нет. Для него они работали минут тридцать, и тут уже нужно было только успеть. Я, вот, не успела. И нашла его, хотя даже не ведьма. — Не хочешь ею стать? — Не очень. — Робин поводит плечами и издаёт смешок: — Ведьмы — это коты, котлы и постоянная готовка. Только ограничивают обычное волшебство. — Она замолкает, но позже спрашивает: — Ты будешь его искать? — Нет, не буду. Ло выравнивается, поправляет шапку, показательно и молча проходит мимо Робин, но той хватает вежливого возмущения окликнуть его: — Даже не поблагодаришь? — За что? Я ни о чём тебя не просил, ты рассказала всё сама, — и, ухмыльнувшись, продолжает идти дальше. Почти скрывшись за поворотом, Ло на ходу извлекает из глубин своего лёгкого пальто (в июле, по традиции, в местах особого скопления волшебников всегда холодно) книгу. Книга в его руках почти новая, в кожаной обложке и с застёжкой на пуговицу, с прикреплённым медальоном на нитке и с парой искусственных перьев на ней же. Он, не глядя, бросает книгу за спину, и Робин не составляет труда поймать её. Книга вызывает довольную ухмылку, а это значит, что зла на Ло никто не держит. Робин разворачивается и, вполне удовлетворённая таким исходом, направляется в совершенно другую сторону. Робин ночует здесь же. Она знает, что её ждут дома, но возвращаться туда ещё не время. Впрочем, навлечь на себя ещё большие подозрения вряд ли получится: все, кто может как-то ей навредить, и без того знают, что Робин в чём-то замешана. Робин всегда в чём-то замешана. Даже если ничего не происходит, то что-то обязательно произойдёт (чем быстрее, тем меньший это будет иметь размах), и в этом тоже будет замешана Робин. Её могли бы посадить в тюрьму за множество преступлений, если бы она не была замешана в ряде преступлений, произошедших в тюрьме. Сажать Робин в тюрьму, даже в магическую, себе дороже. Если у вас, конечно, вдруг обнаружится лишняя тюрьма, которую совершенно не жалко отдать под полный снос, тогда да, тогда можно попытаться. Впрочем, просуществует эта затея недолго. Перед сном Робин читает новое приобретение в виде книги, отданной ей Трафальгаром, и остаётся им довольна. За хорошие книги она всегда готова рассказать людям то, в чём они нуждаются. Иногда приходится лгать, иногда — нет, а иногда не приходится ничего и говорить. Тем не менее, цена Робин всегда одна. Её может подкупить хороший кофе, но это — не одно и то же, и едва ли за банку хорошего кофе вы узнаете многое. Разве что, она избавит вас от неудобных вопросов. Робин ведь всё понимает. С самого утра, когда многие состоявшиеся и будущие волшебники ещё спят, Робин уже собирает немногочисленные вещи из комнаты. Она старается не особо жить в комнате, которая ей отведена, потому что та слишком чужая для неё, и ничего с ней Робин не связывает. Вещей, которые нужно взять с собой, оказывается даже слишком мало: плащ, посох, мобильный телефон, кошелёк, новая книга, которую пока нельзя оставлять без присмотра (все остальные книги здесь относятся исключительно к работе), и солнцезащитные очки. До собственного дома Робин, как самый обычный гражданин своей страны, едет на автобусе. В нём она прячет плащ, посох и книгу в отдельный отсек сумки, заколдованная молния на котором решает все проблемы, скрывая отсек и саму себя от посторонних глаз любого, даже наделённого талантом волшебства, человека. Для всего мира в ту же секунду она превращается из Дитя Дьявола в Нико Робин, археолога и историка тридцати двух лет. Все, кто мог бы заметить её в автобусе, тут же отмечают про себя, что перед ними будто бы внезапно появилась довольно высокая девушка, которую сложно не заметить. Робин доезжает до конечной остановки и почти десять минут идёт пешком. Дом, несколько отдалённый ото всех остальных частных домов поблизости, всё ещё стоит. Каждый раз, когда она возвращается, её это удивляет, хоть и ничего странного в этом нет. Робин догадывается, что всё, возможно, из-за того, будто ещё со времени обучения, когда стало ясно, что её обязательно возьмут в Высший Совет, хочет она того или нет, Робин строила некоторые предположения. Все они упорно сводились к тому, что все недоброжелатели будут упорно разрушать её дом каждую неделю огненными шарами, тем более — во время войны. Но вот она вошла в Высший Совет Волшебников, но никому не было дела, где она живёт. Кроме, разве что, службы доставки на дом. Робин, как и всегда, тихо заходит в прихожую, вешает сумку на крючок рядом с осенним пальто, снимает обувь и, оглядываясь по сторонам, проходит на кухню. Посреди кухни стоит большой круглый стол, более дружелюбный, чем стол в Зале Собраний, стулья задвинуты, а на столе — миска с печеньем, пакет черешни и незнакомый паспорт. Без тени сомнения она открывает его. Паспорт принадлежит некой Кристен Йоргенсен (имя это ей незнакомо), однако девушку на фотографии она знает достаточно близко. Нами заходит через заднюю дверь кухни, держа в руках большую миску красных яблок, и ногой закрывает дверь за собой. — О, Робин! — восклицает она, ставит к пакету черешни миску и бросается к Робин с объятиями. — Я тоже рада тебя видеть, — по-доброму улыбается та, обнимая в ответ. Нами тянется к ней, чтобы поцеловать. — Собираешь урожай? — Что-то вроде. Яблоки что-то совсем рано в этом году, обычно спеют только через месяц. Всё из-за слишком хорошей погоды. Хотя я слышала, что неподалёку выпадал снег. Эти волшебники совсем с ума сходят! Никакого уважения к климату! А черешня не наша, я её купила, — тут же переводит тему Нами. — Там ещё две яблони, поможешь собрать? Робин кивает, но не откладывает паспорт. — Что это? — интересуется она. — Кристен Йоргенсен? Ты? — Ты не уважаешь мои датские корни? — почти обижается Нами. — Во-первых, у тебя их нет. Во-вторых, это поддельный паспорт. — И что с того? Его было чрезвычайно трудно достать. Все стали слишком законопослушными. Робин улыбается на её слова. Она идёт за Нами в сад, приговаривая нечто вроде: «Однажды тебя посадят в тюрьму, и там меня уже не будет, так что придётся искать тюремную жену, которая сможет тебя защитить», — но тоже с лёгкой улыбкой и полной безмятежностью на лице. На время Робин забывает, что она волшебница. Она забывает о том, что так и не стала ведьмой, из-за чего некоторые абсолютно необоснованно считали её «неполноценной волшебницей». Она забывает о том, что, объединившись, к примеру, с Луффи и Трафальгаром Ло, может уничтожить небольшую страну или потопить остров. Она забывает о Высшем Совете Волшебников. Она лишь отдалённо помнит о Луффи, и лишь потому, что за одиннадцать лет научилась думать о нём всё время и практически при любом занятии. Она не думает о нём лишь в редкие моменты, когда не думает вообще ни о чём. Она забывает о войне и о том, что не военнообязанна потому, что отправлять на войну её побоялись и подделали общую жеребьёвку. Она забывает, что Нами до сих пор не знает, что она — волшебница. Она забывает, что, если расскажет правду, Нами будет забывать о ней каждый раз, когда она будет уходить из дома. Она забывает обо всех планах на завтра, и время перестаёт существовать. Робин помогает собирать фрукты. Совсем скоро она будет вынуждена вновь уехать, но сейчас это не имеет никакого значения.