Не забывай меня

Харлин ворвалась в здание через двери Аркхема. У неё не было времени переодеться, и она игнорировала все взгляды, уставившиеся на неё. К огромному облегчению, никто не пытался её остановить. Это всё-таки была психбольница, и люди, вероятно, видели куда более странные вещи, чем безумная женщина в свадебном платье, бегущая по коридорам. Она бежала, пока не нашла нужную камеру. Харлин никогда не посещала её раньше, но знала, где её держат. Она заглянула внутрь; Памела Айсли сидела на своей койке, держа цветок в горшке, с любовью его поглаживая. Харлин до сих пор было сложно поверить, что она когда-то дружила с сумасшедшей женщиной-растением, но, опять же, Ядовитый Плющ не единственная сумасшедшая, с которой она была близка. Она нажала код на панели двери и бросилась внутрь. Памела вскочила, услышав шум, но расслабилась, когда увидела, кто это был. — Я знала, что ты придёшь рано или поздно. Хорошо, что случилось? — спросила Пэм, убрав растение, как будто между ними ничего не изменилось. Харлин открыла рот, собравшись заговорить, но вместо этого разрыдалась. Она упала на колени и рыдала, пока Пэм, обняв её, пыталась утешить. Через несколько минут рыданий в истерике на плече Пэм, Харлин вернула контроль над собой. Она не могла поверить, что только что позволила своим эмоциям вырваться из-под контроля в присутствии пациента, но Пэм, похоже, не возражала. — Что случилось, Харли? Ты бы никогда не пришла ко мне, не будь у тебя в жизни серьёзных проблем, — сказала Пэм, не осуждающе, просто озвучивая факт. — Я не знаю, что делать, а ты единственный человек, к которому я могу пойти. В случае, если ты не поняла по моему платью, я должна сегодня выйти замуж, но не могу, — сказала Харлин, стыдясь своих слов.  — Почему нет? Большинство женщин убили бы, чтобы оказаться на твоём месте вместе с Гаем, — сказала Пэм. Лично доктор Копски не её тип, но был достаточно близок к этому. — Откуда ты знаешь, что его зовут Гай? — спросила Харлин, задаваясь вопросом, сколько Пэм о ней знала. Пэм пожала плечами. — Новости здесь быстро распространяются. — Я не знаю, почему я не могу, — эмоционально продолжила Харлин. — Я не знаю, что со мной не так. Я должна быть в своём уме, но я никогда не чувствовала себя более безумной. Я думаю, что схожу с ума. — Нет, ты не сходишь с ума. Поверь, я бы заметила, никто не знает тебя так, как я, — сказала Пэм, усадив Харлин на койку. — Теперь скажи мне, что происходит. Пэм внимательно слушала, пока Харлин рассказывала ей всё, что произошло с ней с тех пор, как она проснулась в апартаментах Джокера, ничего о нём не помня. — Итак, позволь мне уточнить. Ты не знаешь, должна ли ты выбрать Гая или Джокера. Звучит как дрянной любовный роман с большой долей безумия. — Всё совсем не так! Зачем мне возвращаться к Джокеру? Это то же самое, что и выздороветь, а затем лизать полы в больнице, чтобы заболеть снова. Почему я выбираю безумие? Зачем? — Хорошо, Харлин, послушай меня. Я знаю, что не эксперт в отношениях, но могу дать тебе совет, основанный на том, что знаю о твоих отношениях с ним и моём мнении насчёт этого. Меня не волнует, последуешь ли ты моему совету или нет, потому что я, как уже сказала, не гуру любви. Это моё мнение, и я собираюсь сказать это один раз, никогда больше не повторяя, поэтому сосредоточься, — она вздохнула и скривилась, будто слова, которые должны сорваться с её губ, ужасны на вкус. — Я думаю, что ты должна быть с Джокером. Я думаю, что причина, по которой ты считаешь свадьбу с Гаем ошибкой, состоит в том, что ты не хочешь с ним быть. Я думаю, что тебе и клоуну суждено быть вместе. — Как ты можешь говорить такое? Он безумный убийца, а ты думаешь, что я должна провести остаток жизни с ним? — недоверчиво сказала Харлин. — Нет, я никогда не говорила этого. Я думаю, что ты должна держаться как можно дальше от Клоуна-Принца Преступного Мира, так далеко, насколько это возможно. Я говорю о том, что ты и Джокер были созданы друг для друга, вы уже практически родственные души, — сказала Пэм с отвращением на лице. — Теперь ты сама себе противоречишь. Ты сказала, что нам суждено быть вместе, но также ты говоришь, что мы не должны быть вместе. В этом нет смысла, — сказала Харлин, не будучи уверенной, что Пэм была идеальным советчиком в свиданиях. — Я пытаюсь сказать, что ты и Джокер не нуждаетесь друг в друге. Ваши отношения были странно нездоровыми, и я бы предпочла, чтобы ты никогда к нему не вернулась. Вы двое можете идти своей дорогой и спокойно жить. Но ни один из вас никогда не найдёт свою любовь в ком-то ещё. Вы были созданы друг для друга, нравится мне это или нет. Ты не любишь Гая, потому что он не для тебя, а Джокер может искать везде замену девушке-охраннику и никогда не найдёт ту, что будет делать то, что делала ты. — Джокер никогда не любил меня, — напомнила ей Харлин. — Он не убил тебя, даже когда ты стала прежней. Не только это; он не похищал тебя и не заставлял становиться его девушкой-охранником против твоей воли. Я думаю, что только так он может по-настоящему выразить какие-нибудь чувства к кому-либо. Не убивая тебя и не заставляя снова стать его рабом — это почти то, что если бы он пришёл и сказал: «Я люблю тебя». Ты для него особенная, признаёт он это или нет. — Но я не могу стать той, кем была, я не могу позволить ему снова свести меня с ума, — сказала Харлин, как свежие слёзы покатились по её щекам. — Послушай, Харли, то, что я сейчас скажу, будет напоминать твою бывшую извращённую логику, поэтому, если я начну говорить как он, пожалуйста, вправь мне мозги. Не следуй определению безумия, которое дают врачи. Для них и всех остальных в мире тот, кто отличается или не может быть понят, будет безумцем. Бэтмен нарушает правила, чтобы защитить людей, и никто никогда не запирает его, но, когда это делаю я, чтобы защитить то, что нравится мне, они называют меня сумасшедшей и запирают в психбольнице. То же самое с тобой. Я не думаю, что ты когда-нибудь была безумной, ты просто готова стать тем, кем хочет видеть тебя Джокер, или тем, кем хочешь быть сама ты. Ты была готова на всё, чтобы быть с тем, кого любишь. Ты и я не сумасшедшие, мы просто готовы сделать всё, чтобы защитить то, что нам небезразлично. Мы боремся за то, что мы любим, а они нас за это наказывают. — Итак, что мне делать? Я растерянна и смущена, — спросила Харлин. Пэм не очень-то и понимала. — Если ты решила забыть Джокера, не делай это ради того, чтобы оправдать своё здравомыслие, потому что их версия здравомыслия, за которую все так отчаянно цепляются, глупа. Если ты всё же решишь вернуться к клоуну, не делай этого потому, что думаешь, что нуждаешься в нём, или потому, что он нуждается в тебе, иди к нему из-за того, что ты его хочешь. В любом случае, после сегодняшнего дня я буду отрицать данный разговор. Я никогда не говорила тебе, что ты и Джокер предназначены для того, чтобы быть вместе, и я никогда не поощряла идею быть с ним. Я делаю это сегодня только потому, что ты всегда была для меня как младшая сестра, — задумчиво сказала Пэм. — Мне нужно время, чтобы всё это обдумать и подумать о том, что ты сказала. Спасибо за помощь, Пэм. Хотела бы я помнить тебя, правда, — с сожалением сказала Харлин, обняв её. Харлин оставила камеру Пэм и вернулась в свой кабинет. Она села за стол и сняла кольцо Гая, которое поймало солнечный свет и ослепительно засверкало, потом положила его на стол, а голову на свои руки. Почему это случилось с ней? Почему она не может быть нормальной? Она чувствовала себя ужасно, обидев Гая, но она просто не могла стать его женой. Она не могла поверить, что на самом деле готова вернуться к Джокеру. Даже если то, что сказала Пэм о безумии, было правдой, она не могла просто распрощаться со своей жизнью. Она так усердно работала, чтобы оказаться там, где она сейчас, и она думала о том, чтобы сдаться, будто бы это было бесполезно. Она решила никогда больше не идти по этому пути, никогда не позволить себе поддаться безумию. Она оценила то, что сказала Пэм, которая, возможно, была частично права, но она знала, что у Харли не всё в порядке с головой. Пусть Харли не была абсолютно безумной, её разум просто был нездоров. Она влюбилась в него однажды и верит, что влюбится ещё раз, и она задалась вопросом «почему». Она знала, кто он, или думала, что знает тогда? Никто никогда не мог по-настоящему понять Джокера, даже он сам. Да, он был сумасшедшим. Да, он был убийцей. Он был много кем, но способен ли он о ком-то заботиться? И способна ли она что-то к нему чувствовать? Харлин делала это раньше, но теперь она другая. Она опять влюбилась в него или просто снова сходит с ума? Возможно, и то, и то. Она никогда не сможет забыть, как он освободил её, когда всё было против него. Он не сделал бы этого для кого-нибудь другого, она знала. Она действительно что-то значит для него, и если да, насколько она для него особенна? Возможно, он заботился о Харли, может, даже любил. По большей части нет, конечно, но он чувствовал к ней что-то похожее на любовь, которая была чужда большинству людей, даже ему. Он когда-то был человеком, в этом она уверена. Убийцами не рождаются, ими становятся. Что-то ужасное произошло с ним, и даже он не знает, что это было. Он превратился в монстра, но, возможно, прежний он до сих пор где-то внутри? Он разорвал связи с миром, пока не появилась она. Возможно ли то, несмотря на то кем он стал, что крошечные капли человечности внутри него жаждали общения? Что зверь вынужден был отпустить её, потому что человек в нём был одинок и любил её, не хотел жить без неё? Джокер был больше монстром, чем человеком, и, хотя монстр был гораздо сильнее человека, возможно, человек был сильнее кого-либо. Он не был достаточно сильным, чтобы по-настоящему одержать победу над зверем, но, возможно, он просто был достаточно силён, чтобы продолжать помнить себя. Если человек действительно существовал, Джокер, наверное, ничего о нём не знал. Он мог чувствовать эффекты, но не мог понять, в чём дело. Монстр хотел её смерти больше, чем что-либо ещё, но человек внутри него будет продолжать борьбу, пока не иссякнут силы, он будет бороться за неё. Возможно, именно поэтому накапливались тела; потому что он убивал их вместо неё. Возможно, это был какой-то компромисс между человеком и монстром: убивать других, чтобы она могла жить и быть свободной от безумия. Это было трогательно в жутком и извращённом смысле, но всё равно трогательно. Она сравнила свою жизнь с жизнью на записи. Она сравнила себя с Харли Квинн. Харли была так счастлива, как бабочка, смертоносная бабочка. Была ли она счастлива? Честно, она не была уверена. Её жизнь была замечательной; до сегодняшнего дня у неё была хорошая работа, отличный парень и несколько близких друзей, но она чувствовала себя такой пустой. Может быть, она должна быть не Харлин Квинзель, а Харли Квинн. Он был монстром, она знала это лучше, чем кто-либо, и хотя она презирала монстра, она поняла, что любит человека внутри него. Она знала, что Харли, скорее всего, заметила, что, хотя чудовище было отвратительно, человек был прекрасен. Харли любила Джокера, как никто другой не любил, потому что она увидела те части его, которые не видел никто, детали, о которых он никогда не подозревал. Она видела внутри человека и выбрала любить его и зверя. Она отдала всё ради него и стала как он, чтобы быть с ним. Харлин поняла, что она хотела любить человека и зверя, не заботясь о своей вменяемости или о чём-то ещё. Он был всем. Харлин знала, что если она выберет Харли Квинн снова, это будет всем или ничем. Она знала, что если решится сделать это, всё будет не так, как прежде, пока она не примет антидот, и он либо убьёт её, либо снова сделает безумной. Любое развитие исхода было пугающим, но она с удивлением обнаружила, что это её не волнует. Было горько; она потеряет всё, но обретёт единственное, что действительно имело значение. Может быть, она совершает ошибку, но ей хотелось это сделать. Это было безумием, но ей захотелось вернуться к прежней жизни. Она хотела вернуть его.