"Ромео и Джульетта"

      Вот уже минут пятнадцать Ромка топтался на крыльце перед входной дверью в пиар-компанию Виноградовой. Юлиана засекла время. Видела, как он подходил, как поправлял галстук и скрылся под козырьком.       Как ни странно, но сердце Юли, со всех сторон защищенное пуленепробиваемыми щитами от стрел Амура, начало выплясывать галоп, переходящий в пароксизмальную тахикардию*. Дама была встревожена не на шутку, если дело так пойдет и дальше, то все эти пуленепробиваемые щиты могут войти в ритм, который совпадет с частотой колебаний ее собственного сердца, произойдет эффект резонанса и привет! Щиты лопнут к чертовой матери! Этого допустить нельзя было ни в коем случае. Малиновский — это не тот объект для которого можно было бы взрывать собственные средства защиты.       Да, он потрясающе целуется! Возможно, что и любовник он замечательный. И что? Только ради сомнительного удовольствия длинною максимум в неделю теперь разбирать все баррикады? Дудки ему!       О, черт! Одно лишь воспоминание о поцелуе и сердце Виноградовой забилось еще быстрее, хотя это казалось и невозможным. «Ладненько, — подумала она, — если ничего другое не помогает, будем бороться с ним его же методами». Правда зачем бороться, когда можно попробовать дать шанс и себе и ему, Юлиана не знала, да и не хотела знать.       Ожил ее селектор: — Юлиана, тут к Вам Роман Малиновский из «Зималетто». Он может войти?       — Через десять минут, Эльвира. Проси его через десять минут.       — Через десять минут у меня обед, Юлиана.       — Значит пойдешь обедать через одиннадцать минут. Пригласишь ко мне Малиновского и пойдешь обедать. Все понятно?       — Да! — Эльвира даже обрадовалась, что у нее будет целых десять минут на охомуреж этого симпомпончика.       Но, кажется, именно эта мысль посетила и Юлиану, потому что, буквально сразу же, селектор заверещал голосом начальницы: — Я освободилась, приглашай гостя.       — Добрый день, Юленька, — Роман постарался говорить как можно спокойнее, даже, я бы сказала развязнее. — Разреши, моя дорогая, в знак восхищения твоим креативным талантом, преподнести тебе эту орхидею. Ты достойна ее, ведь вы так похожи. И ты и она обладаете основными синдромами обманной аттрактации — сексуальным привлечением, цветковой мимикрией и обманом неопытных опылителей. У вас обеих яркий поисковый облик цветков, наличие на губе ярких ложных указателей нектара и глубокий хорошо развитый шпорец. О, теперь я понимаю, отчего именно орхидея твой любимый цветок!       По мере того, как Роман выдавал всю эту тираду Юлиане, глаза ее становились все холоднее и холоднее. Сам того не подозревая, он, мимоходом прочтя в цветочном магазине брошюрку об орхидеях, попал в самую точку. А этого — препарации своего нутра, Виноградова не прощала никому! Ах, Рома-Роман, и в этой партии ты взял неверную ноту. Взгляни на ее глаза — штормовое предупреждение!       — Спасибо, Ромочка, — проворковала Юлиана голосом слаще патоки. И это был второй признак надвигающейся грозы. — У меня для тебя тоже есть небольшой презент. — Виноградова протянула Роману коробочку, — открывай, ну, что же ты!       Ромка открыл и лицо его перекосилось от злости. Та самая жестянка, наполненная мелочью и купюрами.       — Ты так быстро ретировался с места событий, что даже заработанные деньги забыл. Это не правильно Рома. Мне чужого не нужно! Ты честно заработал этот кусок хлеба.       — Стерва!       — А что такое? Тебе что-то не понравилось? Это тебе от орхидей, опылитель ты мой неопытный!       — Ненавижу.       — Взаимно! Ой, Ромка! Ну, куда же ты уходишь? У меня для тебя еще один презент есть. — Юлиана раскрыла ладонь, на ней лежала маленькая USB-флешка. — Возьми, Ромочка, здесь весь твой бенефис записан.       Ромео вплотную подошел к Джульетте, лицо его исказилось, ноздри раздулись, губы вытянулись в ниточку. Казалось, еще секунда и Ромка ударит Юлиану. Он даже размахнулся… Юля закрыла глаза… Еще никто, никогда в жизни не замахивался на Виноградаву. Это оказалось весьма неприятно и где-то даже страшно. Но вместо удара она ощутила сильную мужскую руку привлекшую ее за плечи к себе, горячий влажный язык, прошедшийся вскользь по абрису ее губ и наглую, жадную его вторую руку на своей груди.       Господи! Как давно она не позволяла себе ничего подобного! Юля даже застонала от желания сдаться на милость этому внезапно нахлынувшему чувству, позволить себе забыть про все клятвы. Закрутить роман, черт побери. И в тот самый момент, когда она уже была готова и к поцелуям, и не только к ним, Роман отстранился, убрал руки и с ее плеча и с груди, холодно кивнул, повернулся и вышел.       Вслед ему летела пущенная ею как ядро из пушки жестянка, из которой брызжущим фонтаном разлетались в разные стороны мелочь и купюры.       — Кобель! — неслось ему в спину.       Юлиана на мгновение застыла, а потом неприлично громко захохотала. «Интересно, — подумала она, — почему мужика, который нас продинамил, мы называем кобелем?» Ей вспомнился анекдот, услышанный недавно, и она засмеялась еще громче.       — Один-один, Ромео! Следующий шаг мой!       Юлины переживания ни в какое сравнение с Ромкиными не шли. Он стоял у входной двери перед крыльцом и не мог выйти наружу.       «Вот идиот-то, — подумал он, — ну и кому я что доказал? Ну, и кого я наказал? Да ведь она была готова. Она хотела меня. Только она сейчас хохочет, а я не могу выйти наружу, так неприлично топорщатся мои брюки. Она хохочет, а у меня дикая боль в паху».       Этот смех, который Роман услышал выходя из ее приемной, будет преследовать его весь сегодняшний вечер и ночь. Да и завтра на планерке при виде нее, такой красивой, такой холодной, такой неприступной и чужой, Ромка будет затыкать уши, слыша ее смех. И украдкой поглядывая на нее будет думать о том, что все могло бы быть иначе, если бы ему Бог дал хоть каплю мозгов.       Если бы можно было вернуться во вчерашний день и отыграть все назад, возможно уже сегодня он не мучился бы так от своей неразделенной любви.       — Роман Дмитриевич, я к вам обращаюсь. Где вы витаете последнее время? Можно подумать, что вы окончательно и бесповоротно влюбились. Да еще и без взаимности, — госпожа президент, после утренней беседы с подругой, никак не смогла смолчать и не вставить хорошую прилюдную шпильку мужниному дружку.