Улыбка дьявола

      Рассвет только зарождался. Небо на востоке начало зеленеть. Город еще спал, не тревожась о подкрадывающемся утре. Весенние задорные звезды висели над домами. На улицах медленно светлело, но Сена под загородными мостами была аспидно-черная, будто бы кто-то плеснул в нее чернила.       Особняк на углу улицы молчал. Только в библиотеке громко тикали часы. Их было слышно даже в коридоре. Где-то за окном свистела птица. Тихо покачивалась яблоня, благоухая распустившимися цветами. Сидящий в кресле светловолосый мужчина держал в руках книгу и отвлеченно смотрел куда-то сквозь нее.       На улице была весна, а на душе звенела январская стужа, заметая колючим горьким снегом сердце. Он встал, положил раскрытую книгу на столик, отошел к окну и захлопнул его; пригладил волосы и прошелся по мягкому ковру, заглушавшему шаги. Давно уже так отвратительно и плохо, так муторно и противно ему не было. Пожалуй, еще со времен начала революции...       — Доброе утро, Виктор, — окликнули его.       — Франсуа, у вас дурная привычка не стучаться, — раздраженно заметил он вошедшему.       — Да полно вам, звенит апрель, скоро грянет май, а вы мрачны, как зимняя туча!       Виктор обернулся. Франсуа в ответ весело и по-доброму улыбнулся. Он был в расстегнутом черном камзоле, белоснежные манжеты и шейный платок только подчеркивали бледность после болезни. В руках он держал срезанную им белоснежную веточку жасмина. Солнце огнем плясало на нем и на полу. «Слишком много белого. Слишком много рыжего. И все в одном моем кузене», ― Виктор поморщился.       — Отдадите Катти? — Франсуа протянул ему веточку. — Я обещал принести еще вчера, но под вечер снова разболелось в груди... Нет, право, вы как на похоронах!..       Виктор поднес к носу ветку жасмина и в ответ только вздохнул. «Я на ваших похоронах, несносный балбес!» ― подумал он, поджав губы. Жизнерадостность кузена поражала и безумно раздражала. Особенно почему-то сегодня, когда ему самому хотелось приставить дуло пистолета к виску. Франсуа радовался всему, чему мог, а Виктор совсем не хотел радоваться.       «Сказать сейчас?.. — думал он, наблюдая, как Франсуа разглядывает одну из картин на стенах. — Нет, нельзя...». Виктора разрывало на части. Он никогда не любил Франсуа, но хотел, ― о, как он безумно хотел! ― предупредить его о грозящей опасности. И не мог, потому что долг предписывал ему молчать. Молчать и не говорить, что в части Франсуа ждут с нетерпением, но не оттого, что скучают, а оттого, что обвиняют в измене.       Он знал: Франсуа ни в чем не виновен. Кузен был не из тех, кто ради сомнительных денег отдаст информацию. Кроме того, Франсуа был безмерно предан Франции, любил свою вторую Родину и служил ей с удовольствием. Нет, он не был способен на низость. Но он оставался республиканцем и не скрывал этого. Гонения на них при Наполеоне начались после покушения на императора, в котором обвиняли бывших соратников Робеспьера, Демулена, Дантона и многих других. Вот, видимо, пришел и черед Франсуа. И без того он из-за своих убеждений увяз в чине капитана.       Виктор потратил все свое красноречие на разговоры с маршалатом и Генеральным штабом, убеждал, что Франсуа не станет плести заговоры, но его не слушали. Но ведь кузен в самом деле не предавал Империю и не участвовал в покушении! Почему же не получается выдавить из себя слова: «Франц, ради Бога, не иди в часть, притворись, что вновь болен, скройся! Что угодно, только не туда!..». Почему же не поворачивается язык, хотя мысли рвутся, просятся и бьются в голове?!       — Ладно, — Франсуа вздохнул, переведя взгляд на него. — Я зашел не вовремя... Что ж, пойду. Время позднее, я опаздываю. Удачного дня, Виктор!       Кузен ушел, прикрыв дверь. На улице послышалось цоканье кованых копыт по мостовой. Виктор вновь взял книгу и сел в кресло, но продолжить читать не смог и опять отложил ее. Страшной мыслью ударило в голову, что если вину Франсуа он не опровергнет, это не сделает никто. А тогда... тогда капитана артиллерийской роты отдадут военному трибуналу, а там уж точно расстрел.       Жить с Франсуа Виктор не мог. Он ревновал кузена к дяде, к матери, любой успех Франсуа раздражал до тошноты; его мысли, оптимизм, душевная теплота ― все это доходило его до белого каления, и Виктор скрежетал зубами, удерживая ненависть в себе. Однако жить без Франсуа Виктор тоже не мог. Он никогда бы не признался в этом, но ему действительно становилось страшно без него. Каждый раз, когда Франсуа отправляли куда-то с ротой, Виктор мысленно со злобой и отчаянием желал ему смерти. Стоило вдруг узнать, что кузен ранен, что он лежит на смертном одре, как вмиг все менялось. Виктор мог ночами сидеть и дежурить рядом, молясь горячо и искренне, с горячими слезами, лишь бы Франсуа остался жив. Так было, так есть и, видимо, так будет до тех пор, пока Фортуна не отвернется от капитана и не ударит его своим черным крылом ангел смерти.       Часы с натугой заскрипели и пробили семь утра. Франсуа полчаса как ушел. Виктор поднялся, нервно прошелся по комнате и остановился у окна. Птицы сидели в цветах яблони и пересвистывались. «Совсем весна», — отрешенно подумалось.       Он вернулся к столу. Там, рядом с открытой книгой, тоже лежали цветы. Виктор взял веточку в руки, покрутил немного, и отчего-то захотелось броситься на улицу, вслед за кузеном, крепко стиснуть его и зашептать сквозь выступавшие от благодарности и стыда слезы: «Прости, за все прости!».       Вдруг вспомнился революционный Париж. Он на коленях перед Франсуа, а тот стоит перед ним с ружьем со спокойным лицом. Не выстрелил. Несмотря на приказ, он не выстрелил... Франсуа не предал. Всплыл в памяти холодный март, черные траурные ленты и неизменный, ласковый, лучистый взгляд. Он был рядом и помог пережить смерть Элен… Виктор со злобой ударил кулаком по стене, схватил со стула сюртук и бросился скорее к Генштабу, кляня себя за малодушие и медлительность.

***

      Слушание затянулось на несколько часов. Франсуа стоял бледный, спокойный, только изредка взгляд его загорался гневом. Он держал себя в руках и молчал. Знакомых лиц было немного: начальство да генерал Мортье*. В углу зала, у двери, в тени от колонны, стоял его друг, Фридрих Юнгханс. Кавалерист не смотрел на него. Он стоял, опустив подбородок на грудь, и что-то шептал бледными губами. «Вы уже хороните меня, Фридрих?» — подумал капитан, грустно вздохнув. От усталости и нервов вновь началась лихорадка, пальцы неприятно холодели, бил мелкий озноб. Голова кружилась. Он второй день ничего не ел, а о том, что арестованному нужно дать ужин, пьяница-ключник забыл.       Почти все свидетельствовало против него. Какие-то письма с похожим почерком на немецком, какие-то шифровки, якобы найденные у него... Франсуа знал, это все подкинуто, пока он болел. Кому и зачем это нужно – вот что было важнее. Где он перебежал кому-то дорожку?..       Комната вдруг качнулась, и Франсуа пришлось приложить немало усилий, чтобы не упасть. «Если останусь жив, снова слягу», — мрачно решил он.       — Итак, это, пожалуй, все. Вполне очевидно, что... — медленно начал было председатель, как в комнату влетел невысокий человек.       Темно-каштановые волосы с проседью разметались, он даже не снял треуголки ― высшая степень неуважения к маршалам!.. Стоявший за председателем Мортье повернулся и покрылся красными пятнами от гнева. Генерал Даву** задумчиво наклонил голову вбок, близоруко сощурясь. Повисла тишина, настолько внезапно было появление постороннего.       — Господа, не стыдно ли вам обнародовать столь плохо склепанное ложное обвинение?! — воскликнул он, продолжая бегать по комнате и размахивать руками.       — Казимир, ради всех святых, не носитесь, — тихо попросил какой-то генерал.       — Не собираюсь я сидеть в стороне молча, когда одного из лучших моих офицеров обвиняют в измене Франции, — голос говорившего принял язвительно-слащавый тон. — Вот уж большей дурости еще не слышал!       — Леблан, да боже мой!       Леблан гневно сверкнул глазами, и генерал замолчал. Франсуа не удержался от едва заметной улыбки, тенью скользнувшей по его лицу. Леблан всегда помогал ему, постоянно что-то советовал и вечно пытался поднять в звании. Он был приятным человеком, хоть порой совершенно безрассудным. Только Леблан мог вот так влететь в комнату и смутить своей дерзостью трибунал.       — Я прошу дать мне слово, — наконец процедил сквозь зубы Леблан, так глядя на председателя, что тот смог только кивнуть в смятении.       Генерал все обвинения в адрес капитана отметал с удивительной быстротой. Он легко отверг письма, указав на расставленные точки над «i» и на особенность письма. Франсуа всегда писал быстро и уверенно, оттого точки, а порой даже надстрочные знаки терялись. В письмах почерк был аккуратный, с выведенной каждой завитушкой. За письмами были отвергнуты и шифровки.       — Франсуа, может, иногда и творит несусветную чушь, но он умный человек и явно не станет такое хранить в кабинете, — Леблан помахал бумагами. — Глупое и плохо сшитое обвинение! Кроме того, вы же сами знаете, что шпион ― совсем другой человек. Не можете его схватить? Не трогайте тогда невиновных! Все в этой папке!       Председатель схватил папку и тут же начал изучать документы. Леблан, улучив возможность отойти, подошел к капитану и принес ему стул, с отеческой любовью усадил его и потерпел по плечу. Франсуа с благодарностью взглянул на него и одними губами прошептал: «Спасибо».       — Вы не из тех, кто способен на предательство, — Леблан серьезно посмотрел на него. — Мне ли не знать. После слушания отдохните, а еще лучше, куда-нибудь уезжайте. Я посмотрю вечером, куда можно вас направить, и сообщу вам утром. Не думаю, что вас задержат тут на еще одну ночь, уж слишком весомые у меня доказательства.       Доказательства были действительно весомые. Переписка, условный портрет, перехваченные когда-то давно и забытые приказы. Все это отмело жалкие улики против Франсуа. Уже через час капитана отпустили, допросив на тему некого Карла Хайдриха. Капитан о таком и слышал, толку от него было мало.       — Откуда у вас это все, мой генерал? — тихо поинтересовался он, когда они с Лебланом шли по коридору. — Это ведь документы, которые так легко не достать...       — А, да это же ваш кузен мне сегодня утром принес, — удивился Леблан. — Он разве не сказал вам? Влетел ко мне, как угорелый, так сбивчиво объяснял, что я не понял ничего спросонья. Вы же знаете, Франсуа, я любитель поспать, и в девять утра у меня еще ночь. Водится за мной такой грешок…       Франсуа дальше не слушал. Виктор! Виктор принес документы, которые его оправдали! Значит, он заранее знал... Обида и благодарность смешались в душе, и он не мог успокоиться. Виктор пересилил себя и поднял, наверняка, на уши половину Генштаба! Против скольких принципов он пошёл... Капитан поспешил откланяться, отказался от сопровождения и поспешил к дому кузена.       Виктор встретил его взволнованный и даже не скрывал этого. Оба замерли сначала в дверях. Обида, душившая вначале, отступила, и Франсуа, улыбнувшись, стиснул его в крепких объятиях.       — Оправдали, — прошептал он.       Виктор, закусив губу, так же крепко обнял его. Что бы он там не говорил, а он без Франсуа все же сойдёт с ума.       — Пошли, с ног валишься, — он запустил его в коридор. — Ужин на столе.       Франсуа в ответ смог только улыбнуться устало, но этого хватило, чтобы на душе улеглась пурга и воцарилось спокойствие. Они всегда были на вы, и лишь в особые моменты, когда случалось что-то действительно поразительное, переходили на ты. Это был тот самый особый случай.       В столовой было довольно темно. Виктор хотел было попросить зажечь еще свечей, но Франсуа махнул рукой.       — Мимо рта не пронесем, — тихо произнес он. ― Не надо.       «Шато» в полумраке казалось черным. Франсуа признавал лишь это вино, и Виктор специально открыл бутылку. Франсуа почти не пил, но сегодня, как решил сам Виктор, ему обязательно надо было выпить. Им обоим не помешает.       — Леблан предлагает уехать мне куда-нибудь, — словно между делом заметил Франсуа, когда оба закончили ужин и сидели с бокалами напротив друг друга. — Я думаю принять его предложение.       — И надолго уезжаешь?.. — поинтересовался Виктор, разглядывая кузена.       — Черт его знает... Хочу отдохнуть от Франции. Не могу тут больше находиться. Леблан прав. Мне надо развеяться.       — А еще поспать, — заметил ему Виктор.       Франсуа только рассмеялся хрипло и помрачнел, чуть наклонив голову и не глядя на него. Виктор перед ужином распорядился приготовить гостевую спальню, зная, что домой Франсуа вряд ли сегодня отправится.       ― Если вздумаешь в спальне курить, то открывай окно, ― предупредил он. Франсуа отмахнулся, как от назойливой мухи: курить было нечего.       Виктор проводил кузена до спальни. На фоне белой подушки он был, казалось, еще бледнее. «Дурак», — мысленно выругал то ли себя, то ли его Виктор, вслух добавив:       — Доброй ночи.       — Виктор!.. Постой, — окликнул его вдруг Франсуа. — Я... не задувай свечу, ради бога.       — Детство решил вспомнить? — не удержался от усмешки Виктор, но, взглянув на Франсуа, тут же снял улыбку, присел рядом с ним и положил руку на лоб. — Неужто до сих пор боишься темноты?       Франсуа подавил нервный смешок. Он ничего не мог поделать со своим страхом. Капитан думал, что избавился от него, но сегодня он вдруг вернулся, словно и не исчезал. То был страх не темноты, а ночных кошмаров, так часто снившихся ему в детстве и после нервных потрясений.       Виктор все же задул свечу и вернулся назад.       — Я посижу с тобой, — вздохнул он. — Спи. Мне чудится, наверное, но лоб у тебя горячий и сухой. Свечи опасно оставлять на ночь. Еще чего спалишь мне дом.       Франсуа с благодарностью сжал ему руку, и Виктор вдруг отчетливо понял: он бы все отдал, чтобы стать с Франсуа друзьями, а не врагами.