Remember me

Ким Чонин не любил вокзалы. Они всегда казались ему слишком суетливыми, громкими и шумными в своём людском столпотворении и ругани. Выхлопной дым, запахи дешёвой уличной еды, непрекращающийся гул, что стоял в ушах. Хотелось закрыться, отстраниться от всего, отгородиться в своём маленьком мирке, лишь бы только не чувствовать. Не чувствовать, что ему необходимо окунуться в эту пучину хаоса. Ему необходимо это сделать, и времени на поспешные метания мыслей уже не осталось. Парень шумно выдыхает и ныряет прямо в шевелящуюся, словно змеиное гнездо, человеческую толпу. Каждый говорил о чём-то своём, кричал, спорил, проталкивал перед собой необъятные чемоданы, чихал, кашлял… Чонин шарахался от каждого, пока не осознал, что времени на это почти не осталось. Где-то здесь должен быть он. Совсем один, тонущий в этом море из чужих эмоций и тел. Одинок в своей красоте и отчуждённости. Кто-то больно толкает Чонина в плечо, но он уже не обращает внимание, продолжая с трудом пробираться к перронам, где рычали гудки паровозов, выплевывая из себя дымные хлопья. Здесь по ногам стелился туман, а изо рта шёл пар, или же это был дым, которого он наглотался — неважно. Женщина с пронзительно рыжими крашеными волосами что-то кричит, стуча ладонью с ужасным маникюром по стеклу вагона, из которого на неё вытаращилось лицо испуганного мальчика. — Генри, не забудь свою остановку! И еду не забудь! — всё продолжает кричать она, хоть ребёнок её даже не слышит. — И про деньги, про деньги не забудь, пусть твой отец даст нам как можно больше, попроси у него, хорошо?! Мальчик неуверенно махает ладошкой, и поезд, набирая ход, отправляется. Его мать удовлетворённо шмыгает и утирает нос цветастым безвкусным платком. Чонин несется сквозь череду нескончаемых платформ, выискивая взглядом лишь одному ему знакомую фигуру. Но что толку искать единственного человека среди сотен других. Он не знает даже одежды, в которую был одет тот, кого он искал. Лишь смутный образ, что маячил на границе сознания, давал ему хоть какую-то призрачную надежду. Что вот-вот и из толпы вынырнет знакомое лицо, одарит его такой лучезарной улыбкой и как всегда спросит: — Как ты меня нашёл, Чонин? Но его всё нет и нет, лишь чужие опухшие, раскрасневшиеся от мороза лица, насупленные и безразличные ко всему. Лишь свистят, отъезжая, один за другим поезда, оставляя всё меньше шансов на спасение. Парень мечется, словно загнанное в клетку животное. В груди поднималось возрастающее чувство паники и совсем немного — отчаяния. Всё может закончиться здесь и сейчас, нет ни телефонов, ни адресов, ни имён. Кажется, что и самого человека не существует. Но Чонин знал, он есть. Он знал, что эти тёмные смешливые глаза, что так заманчиво блестят из-под ресниц, не могут быть выдумкой. Блестящие, покрытые изморозью бока поездов, словно стены, не дающие ему выбраться из этого хаотичного лабиринта. Где ты? Очередной состав отправляется, оставляя на перроне смеющихся и плачущих людей, оставляя всю суету где-то позади, уносясь с перестуком колёс очень далеко. А в одном из запотевших окон мелькает до боли знакомое лицо. Словно та самая истеричная рыжеволосая дама, Чонин подскакивает к вагону и стучит ладонью о стекло. — Кёнсу!!! Кёнсу! — со стороны он, наверное, выглядит смешно, подпрыгивая и разговаривая с человеком, что его не слышит. Но другого способа нет, либо сейчас, либо уже никогда. — Кёнсу остановись, я прошу тебя! — Чонин во все глаза вглядывается в туманное стекло, изнутри которое протирают чьи-то тонкие бледные пальцы. По ту сторону окна на него смотрит тот, ради которого он преодолел собственный иррациональный страх перед людьми. Смотрит, улыбается и уезжает. Улыбается той своей заразительной яркой улыбкой, от которой обычно хочется смеяться вместе с ним. Но сейчас хотелось плакать. — Стой, подожди, Кёнсу, я всё тебе объясню! Только останься… — бросая тщетные попытки докричаться до парня, Чонин почти бежит с набирающим скорость поездом. Он прикладывает покрасневшую, припорошенную снегом ладонь к стеклу, тяжело дыша через рот, второй рукой стуча по обшивке вагона. Кёнсу ему улыбается и прикладывает со своей стороны свою же ладонь. Кажется, тепло его руки согревает и Чонина. В последний раз. Он не может поступить вот так. — КЁНСУ!!! Парень в вагоне закусывает губу и отворачивается, продолжая улыбаться из последних сил. Только чуть позже он чувствует солёный вкус своей улыбки, что заполнилась слезами. Он находит в себе силы лишь закрыть дрожащими руками шторки. Только бы не мучить ни себя, ни Чонина. Но от этого стало лишь хуже. Парень продолжал бежать возле вагона, что всё еще не спешил разгоняться; его ноги уже утопали в снегу, где заканчивался перрон, а передвигаться становилось всё сложнее. Он чувствовал, что теряет силы, что его тело подводит своего владельца, выдыхаясь слишком быстро. А в мягком вагоне, сглатывая слёзы, уезжает его, возможно, единственное в жизни счастье. Не удержав равновесия на ослабевших ногах, Чонин валится в снег, имея возможность лишь со страхом наблюдать мчащийся поезд, где на стекле одного из вагонов остался двойной отпечаток их ладоней.