Ehre und Treue - Честь и Верность

      На следующий день Хаинц и Йохан садятся в поезд. Их путь-дороженька, кривая и неровная, вьется в Советский Союз.       Задание, тем временем, не было разглашено дальше кругов гауптштурмфюрера и его помощника. Герр Дитрих считал: «меньше знаешь – крепче спишь», а потому очень часто оставлял своих ребят в неведении, чтобы солдатский грузовой вагон только напевал под аккордеон свои унылые песни о доме, прекрасных фройляйн и отчаянном желании жить.       Вот послушаешь походную песню, – какая лирика людей – живых трупов, – которые рьяно хотят жить, и так хочется воскликнуть: «к черту войну, обычный рядовой солдат хочет жить, работать, иметь семью и слышать радостные голоса детей и внуков в своем доме!»       На Хаинца Дитриха напала та же хандра-холера. Он печально смотрел в окно, орошаемое снаружи дождевой водой, точно росой в раннее утро, и на него нападала тоска.       - Чего приуныли, герр Дитрих? – окликнул камрада Йохан, откладывая в сторону книгу.       - О доме думаю, о родных, о войне, - признался Хаинц, печально склонив голову на грудь.       - Эта сука зашла, наверное, в каждый дом Великой Германии. Сначала Польша, затем Франция, теперь этот чертов Союз. Правительство хочет, а нам - расплачивайся собственными шкурами.       Йохан заметил на себе пристальный взгляд товарища и смутился:       - Вы не подумайте, герр Дитрих, я не трус… - начал, было, адъютант, но гауптштурмфюрер поднял согнутую в локте руку вверх, прося тишины.       - Я не сомневался в Вас, герр Шварц, - строго отрезал Хаинц, делая глубокий вздох, - однако все не так просто, - задумчиво продолжал гауптштурмфюрер, - Я хочу, чтобы Вы знали, почему здесь я.       Йохан напрягся и принялся внимательно слушать начальника. Впрочем, рассказ не заставил себя долго ждать:       - Это случилось три года назад. Еще тогда, когда моя старшая сестра Элен была жива.       "- Хайни, ты все взял, ничего не забыл? – елейным голоском спросила высокая девушка с прямыми темными волосами, подвязанными в две косички корзиночкой. Она поправила свой туалет у зеркала и перевела взгляд на паренька.       - Да, сестра, - отозвался молодой Дитрих, упрямо стряхивая отросшую челку в сторону.       - Ну, же, иди сюда, - ласково позвала его девушка, и Хаинц, смутившись, подошел.       - Зачем я тебе понадобился, Элен? – спросил младший брат, недовольно складывая руки на груди. Он надулся, когда мягкая рука старшей сестры заботливо причесала его и уложила челку назад.       - Вот, так значительно лучше. Идем, сегодня хороший день. Сегодня нашего отца, Ульриха Вильгельма Дитриха, будут представлять к очередной награде!       - Да, знаю я, - бросил Хаинц, нахмурив брови.       - Я прекрасно понимаю, что вы с ним не ладите в последнее время, но, пожалуйста, будь добр, хотя бы вежливо улыбайся. Я знаю, что ты увлечен сейчас культурой Страны Советов, тратишь марки на учебники по русскому, проявляешь интерес ко всему новому, но, прошу, будь менее конфликтным. Бери себя в руки, сдерживайся. Пока ты будешь выговаривать отцу о своих правах и обязанностях, он не перестанет бить тебя по лицу.       - Я осведомлен об этом, - холодно ответил Хаинц, убирая заботливую руку Элен от себя подальше".       В этот момент гауптштурмфюрер замолчал и, совершив кислую попытку улыбки, глубоко вздохнул, переводя дыхание.       Йохан внимательно ждал, но, заметив, насколько тяжело его капитану говорить об этом, предложил сменить тему:       - Тот приказ, который мы получили... Та миссия, которую поручил нам герр Рихтер, почему вы не хотите поведать ее другим товарищам?       - Меньше знаешь – крепче спишь, - сухо оборвал его гауптштурмфюрер и жестом попросил того замолчать.       Йохан уязвленно прищурился и сложил руки на груди:       - Говорите, герр… - тихо ответил напарник.       - Спасибо, - выдохнул Хаинц, продолжая свой рассказ.       - Моего отца представляли к награде, а сестре в тот же день пришла повестка. Она была кадровым военным – пошла по стопам отца. И пусть она не состояла в шутцштаффе, а была причислена к вермахту (хотя по происхождению успешно прошла бы в СС), она выбрала эту профессию для себя сама. В отличие от Ульриха Вильгельма, моего отца, (а ты, Йохан, должен знать, что этот человек сейчас носит погоны генерала от инфантерии) Элен была штабсфельдфебелем-связистом.       В первые дни польской кампании она пропала без вести, а спустя две недели нам пришла похоронка и посмертная награда. Отец сильно негодовал и был подавлен. Смерть его любимой Элен невольно сблизила нас – я должен был его поддержать – она так хотела нашей духовной близости с ним. Она давно пыталась помирить нас, использовала все возможные увещевания, но до того момента все было тщетно.       Потеряв любимую дочь, Ульрих Вильгельм вспомнил, что у него еще есть сын, который тоже в жизни достиг успехов. Конечно, отец поднимает сейчас все свои связи, чтобы протолкнуть меня в СС до штандартенфюрера и дальше, но мне это не надо. Я согласен выполнять все миссии Рихтера, как простой служащий подниматься по карьерной лестнице в соответствии со своими заслугами и возрастом, и подачки от этого самовлюбленного чокнутого старика только убивают во мне собственное самоуважение! – горько вздохнул Хаинц, стараясь проглотить ком в горле.       - Я… я любил ее, она была моей старшей сестрой, я горячо любил ее всем сердцем. Целеустремленная. Заботливая. Сильная духом. Она была для меня идеалом женщины, - продолжал Хаинц, - когда ее не стало, я … я не знал, что мне делать. Элен Дитрих всю свою жизнь посвятила мне, дому и учебе. Сестра занималась со мной, когда я был ребенком, заботливо, как мать, помогала мне учиться в школе, затем, когда создали гитлерюгенд и фольксдойче – поступить туда. Далеко не каждый ребенок может похвастаться такой заботливой сестрой! Она же, в конце-концов, сказала мне, что если хочешь быть военным конструктором – действуй! Главное – не сидеть сложа руки. Надо действовать! Чего-то хочешь – добивайся, действуй! Главное, не останавливаться на полпути. Она всегда говорила мне «действуй!», а на самом деле, у нее самой были серьезные проблемы, о которых она никогда не распространялась. Ты понимаешь, Йохан? Для меня она была идеалом, а эти русские, поляки, да кто угодно… - он с силой сжал руку в кулак и стукнул им по столу столь сильно, что зазвенели граненые стаканы в металлических подстаканниках.       Звон эхом разнесся по комнате, и, ударившись о стены, остался звенеть в ушах гауптштурмфюрера и его адъютанта, пока последний не нарушил эту давящую тишину.       - Герр Дитрих, - обратился к начальнику оберштурмфюрер, кладя тому руку на плечо, - я понял Вас. Вы пошли по стопам старшей сестры, чтобы исполнить ее мечту – вы хотите таким образом почтить ее вечную память. Но, позвольте, не слишком ли опрометчиво?       - Нет, - отрезал гауптштурмфюрер, - Я осознанно сделал свой выбор.       Йохан кивнул: - Понимаю. Эх… а в моем случае выбор был очевиден, - потянулся адъютант, прислоняясь спиной к перегородке.       Он задумчиво приложил руку к подбородку и, издав саркастичную усмешку над своей судьбой, решил тоже поделиться обстоятельствами выбора профессии:       - Я рос без отца. Моей матушке не везло с работой – она была не замужем, с ребенком на руках – никому не докажешь, что жених погиб в боях Первой Мировой - они, в итоге, не состояли в браке. А тут еще я. В те годы я был для нее проблемой – надо было кормить, уделять мне время. Молодая и красивая женщина была вынуждена заниматься любой работой, лишь бы заработать на кусок хлеба. Может, вы, герр, с истинно арийскими корнями генеральской выправки и не заметили, но обычный рабочий люд бедствовал. Отчасти, это стало предпосылками для того, что к власти пришел Гитлер (вы же помните, на что он сделал упор в своей предвыборной кампании?), а Охранные Отряды набрали свою популярность. Я думаю, вы знаете, какими методами туда приглашали ущемленный в своих правах арбайтслёйте*.       - Не мните меня червленым мальчишкой, - усмехнулся Дитрих, чуть отошедший от своего рассказа, - я не купался в роскоши.       Йохан ответил тому легкой улыбкой: рассказ о своем прошлом он начал исключительно для того, чтобы поддержать командира.       - Позвольте мне продолжить, герр, - вкрадчиво начал адъютант.       Хаинц кивнул, сделав жест рукой:       - Продолжайте. Я внимательно вас слушаю.       - Так вот, - откашлялся Шварц, - я учился в государственной школе, которая, несомненно, стремилась создать идеального арийца по идеологии, принципам, порядкам. Они все, по моему мнению, ориентированы на то, чтобы отобрать для вермахта и СС отличных бойцов. В шутцштаффе попадала элита… - мечтательно прикрыл глаза Йохан, - А я попросту старался учиться, ведь я должен был помогать матери. Она положила свою карьеру, молодость и здоровье для того, чтобы дать мне все. Я люблю ее, наверное, столь же пламенно и горячо, как Вы - свою сестру.       Так как военное дело было и остается самой финансируемой сферой общества (не считая, конечно же, бредовых фантазий герра Гиммлера), я был вынужден пойти именно в военные, чтобы у меня могло быть будущее. Без стеснения признаюсь вам, герр Дитрих, что я ношу свои погоны по праву, ибо справедливость превыше всего!       - А вот какая она, эта «справедливость», не знает никто… - прошептал Дитрих, легко покачиваясь на сиденье.       Йохан печально склонил голову на грудь. Он прекрасно понимал, что Хаинц прав, да и не было ни сил, ни желания возражать.       - Я не верю в справедливость, ее просто нет, - бросил в пустоту гауптштурмфюрер, доставая из кармана пачку сигарет. Он закурил одну, едва приоткрыв окно, и посмотрел на Йохана еще сырыми глазами.       Прозрачные и светлые глаза Дитриха сейчас больше походили на два маленьких нахмуренных дождливых неба, обволакивающих черный зрачок. Просветленные голубые глаза вдруг наполнились думой и заботой, столь тяжелой и непривычной, что Йохану показалось, будто на него смотрит сама печальная бездна боли.        Адъютант опустил глаза.        Бледные щеки Хаинца налились крапленым свинцом, обожженным влажными слезами. Он не боялся, но страх проступал сквозь него, превращая молодого немца в испуганного демона.       За окном прогремела молния, вьющейся цепью упавшая с небес. Дождь хлыстал окно, бока и крышу скорого поезда, подарившего многим билет в один конец.       - И будто бы нет больше оков, заставляющих держать себя в тугих тисках, и будто бы нет больше боли, воспоминаний, съедающих душу изо дня в день. Ничего больше нет, - безумно нашептывал Хаинц под звучные удары молнии.       Йохан пересел к нему на кровать и укрыл капитана теплым одеялом:       - Вы переволновались, герр Дитрих, Вам нужно отдохнуть, - заботливо прошептал адъютант.       Йохан уложил командира спать, а сам снисходительно про себя отметил, что люди все-таки люди. И они до сих пор есть. Обычные люди, которые волей обстоятельств оказались именно здесь, именно сейчас, должны выполнить именно эти указания, а ведь эти люди всего лишь дети непонятой эпохи – одной Великой Войны.