Фактор совместимости

Даже пребывая в вынужденной полукоме, омега обострённо чувствовал жар дыхания Саске на своей коже, его поцелуи на плечах, и то как резонируют их тела в сладкой агонии пережитых оргазмов. Разум плавился в потоке разноцветных красок запредельной эйфории, грани между реальностью и внезапно нагрянувшим сном стерлись, и всё теперь смешалось воедино, рисуя ряды динамичных образов. Омеге казалось, что в одночасье он пережил десятки жизней, где раз за разом осознанно рвался именно к Саске, определив в нём свой недостающий элемент. В ментальное тело будто пушечными выстрелами внедряли не испытываемую ранее физическую боль и груду мыслей, состоящих из тоски, противоречий и обожания, но всё это было надломлено на каждом своем отрезке, оттого казалось несвязным и мало понятным. Возникший поток мыслей и боли невозможно удержать и невозможно контролировать. Всё потому, что он не принадлежит омеге, лишь ломится в открытую им дверь. То, что сцепка позволила фактически напрямую почувствовать альфу, Итачи осознал пробудившись, когда в небе уже хозяйничала настоящая гроза, и скользящий в просторную спальню ветер ласкал приятной прохладой, распаляя насыщенную атмосферу спальни. Запах секса, состоящий из увесистого сгустка переплетенных запахов альфы и омеги, будто поглощал заглянувшую в комнату свежесть и за счет неё разрастался, подразнивая проснувшегося Итачи. Судя по всему, отлеживался в дреме недолго. Отдохнувшее тело еще помнило каждое прикосновение Саске, каждый его поцелуй, игривый укус, жаркие объятия и тесное, до невозможности приятное ощущение его члена в себе. Воспоминания о случившейся близости отдали сладкой судорогой внизу живота. Удовлетворенный омега пока пресытился, но вряд ли надолго. Хитрая натура, получившая желаемое, тайно накапливает новые резервы для следующей волны полового буйства. Течка — сложное время, способное нагибать раком как физически, так и морально. Напрочь лишает ментальной защиты перед желаемым самцом, обнажая уязвимые точки. Один неосторожный ход, и рвётся там, где тонко. Оттого пробуждение в одиночестве пошло Итачи не впрок. Он впервые чувствовал себя до жути слабым и нуждающимся. Омега внутри неконтролируемо рвалась к Саске, ведомая его тяжелыми цепями, сковавшими руки и ноги до кровавых вмятин. Одинокое пробуждение породило ужасное чувство тоски и растерянности. Слишком давит факт, что испытанная обоюдная нежность рискует рассеяться, вернув обоих в исходные точки, где каждый существовал сам по себе. Это как чёрный приворотный ритуал, после которого жизнь уже не вернется в прежнее русло, чего Итачи и опасался изначально. Сцепка основательно подкрепила сокровенную нить связи с альфой, приоткрыла завесу в его душу, где омега вовсе не почувствовал себя лишним, или ненужным. Это успокаивало и, чего греха таить, радовало уставшего от бесконечных метаний Учиху-омегу. Но что-то всё равно не так. Будто в попытке донести до альфы всю свою необъятную к нему нежность Итачи бесполезно тыкал пальцем в пустое завоздушенное пространство. Для такого омеги, как Учиха, оказывать какое-либо ментальное воздействие на любого альфу — порядок вещей, но невозможность оказать его на своего единственного — минимум, странно. Любому альфе или омеге важно уметь без слов донести свои чувства или эмоции до истинного партнера, утешить его, или внушить доверие. Если такое невозможно — это не твой истинный партнёр. Исходя из данного тезиса, озадаченный омега уловил простую истину — всё именно так, как он и предполагал: зацепился, влюбился и повелся на обворожительного, да еще и себе подобного самца, поспешно перестраиваясь под него физиологически и подсознательно. Процесс односторонний. И, несмотря на уже явную симпатию со стороны Саске, Итачи для него — закрытая книга, которую альфа и не думал пока открывать. Вероятно оттого омега и делит сейчас просторную постель с одиночеством и одеялом, согревающим вместо объятий Саске. Вновь прикрыв глаза, Итачи ощутил тяжелейшую усталость от ситуации. Далеко не то, чего хотелось бы после сцепки со своей парой. Как бы там ни было, сделанные выводы не превратили Саске в менее истинного, и его присутствие рядом необходимо как вода, выброшенной на берег рыбе. Присущая течным периодам жажда понемногу изводила мерзостными ощущениями в горле, и омега очень обрадовался, когда приметил на прикроватной тумбочке прозрачный кувшин с водой и стакан, который проигнорировал, нахлебавшись вдоволь прямо из пузатой посудины. Несмотря на струящуюся в спальню уличную свежесть, ужасно жарко. Тело покрылось испариной, а по бедрам лоснились разводы смазки и спермы, напоминая о неге пережитой близости с альфой. Не помешает разыскать его, если он, конечно, снова не смылся из дома. Потом ополоснуться бы прохладной водой под душем. Укутавшись в халат, Итачи выходит в темный коридор, интуитивно направляясь к кухне, откуда доносится аромат свежеприготовленной еды и кофе. Пахнет действительно вкусно, жаль Итачи из того большинства омег, которым в период течки кусок в горло не лезет. Уютная кухонька в бирюзовых тонах невольно возвращает в вечер первой с Саске встречи, когда, сковано и заворожено изучая этого мужчину, с трудом представлял себе, что всё-таки разделит с ним постель со знатным размахом. Приятная ностальгия. Пожалуй, уже с той самой встречи омега заболел однофамильцем-альфой, до конца не осознавая очевидного факта. В маленьком королевстве ароматов выпечки, жареных овощей и кофе, Саске обнаружился высунувшимся в окно с телефоном в руке и сигаретой, зажатой в пальцах протеза. Итачи вошел настолько бесшумно, что хозяин квартиры и не шелохнулся, продолжая разглагольствовать в аппарат о том, что секретарша идеально подделывает его подпись, и собеседнику не светят неурядицы с документами, так же упомянул про грандиозный дождь из их погон, если жестоко облажаются на губернаторской проверке, поэтому он потом сам всё проконтролирует. И график выходов тоже сам дорисует. Пока Саске упрашивал некого Сая о двухдневной подменке, Итачи заворожено любовался стройными ногами альфы, спрятанными под домашними мягкими штанами. А еще внимание притягивала обнаженная спина, в которую так приятно впиваться пальцами во время секса. Только сейчас омега смог увидеть на ней яркую татуировку почти под самым изгибом шеи. Нечто вроде гибрида цветка и языческой символики солнца. Красивый рисунок, но в глазах Итачи он не вызывал никаких ассоциаций с личностью Саске. Стоило вновь увидеть альфу, вдохнуть его уже родной запах, залюбоваться на него, в голове не остается ни одной мысли, одна только тяга побыть рядом и обнять. Омега не думает сопротивляться возникшему порыву, подавшись к Саске и пленяя его со спины кольцом объятий. От неожиданности альфа напрягся и резко развернулся, поймав протезом отшатнувшегося омегу за руку. Определенно опрометчиво не учесть жестких рефлексов, присущих людям офицерского состава. Храни господь отменную природную реакцию. Не подвела. — В общем, увидимся в среду. Бывай, — поспешно отговорился Саске, сливая телефонный разговор и обеспокоено прижимая к себе чутка ошарашенного омегу. — Спасибо хоть не врезал, — усмехнулся тот, всё-таки опоясав Саске руками и тесно прижавшись к его груди. — Не делай так больше, это опасно, — предупредил альфа, целуя Итачи в черноволосую макушку и обнимая с тем же трепетом, с коим обнимал во время сцепки, и омеге захотелось кричать от безысходности. Он уже мало что понимал, устал переживать, а искренность и нежность, которую дарил альфа через свои объятия, безбожно разрывали на части. Альтернативой воплям служит поцелуй: остервенелый и жадный, какой омега дарил впервые, солируя и буквально навязывая альфе эту грубую ласку, кусая его губы и трахая языком его рот, провоцируя на низкий стон. Хм, а доминировать над этим строптивым самцом, пускай и в столь мягкой, форме не менее классно, чем отдавать ему всего себя. Хотя, нет, отдаваться интереснее. — И чего ты опять ушел? — с претензией интересуется омега, придерживая рукой подбородок Саске и заглядывая в его поплывший от кайфа единственный глаз. — Утром — от греха подальше. А потом, чтобы дать тебе поспать. Омега верит неугодному самцу, читает правду в его взгляде, в крепости его объятий, в усилившемся крышесносном запахе и в твердом члене, который накрывает своей рукой через ткань пресловутых штанов. Да, они определенно лишние в картине образа альфы. — Хочу с тобой в душ, — недвусмысленно шепчет омега. «Хочет быстрого секса», — переводит на свой язык альфа и, не теряя времени, уводит Итачи за собой прочь из кухни. В ванную потерянная в недрах своей страсти пара не заходит, а вваливается, готовая растерзать друг друга у первой же кафельной стены. Омега невзначай вспоминает знаменитую поговорку, гласившую об аппетите, который приходит во время еды. После пробуждения, ему не хотелось ничего, более чем обыденного присутствия Саске рядом, а теперь ему хочется всего Саске с потрохами: растерзать, забраться под кожу, укусить так, чтобы кровь брызнула, как сок из переспелого фрукта. Наверное, это одна из ипостасей одержимости человеком, а, может, банальное сумасшествие, вызванное пережитой тоской и течкой. То, что не дотерпят пары метров до душевой кабины, Итачи осознает, будучи обнаженным и усаженным на стиральную машину, зажатый между альфой и холодной гладкой стеной. Под натиском Саске омега случайно задевает локтем пластиковую корзину, и та падает, с шумом опрокидывая на пол полупустые флаконы и пакет стирального порошка, эпично рассыпавшегося поверх тех самых неугодных штанов альфы, но наплевать на всю эту ерунду. Нависнув над омегой, Саске, будто загипнотизированный трогает взглядом каждый изгиб желанного тела, осторожно гладит его рукой, позволяя Итачи полностью расслабиться и отдаться пленяющей увертюре сполна. Очередной поцелуй выходит таким же спонтанным, но невероятно нежным. Вдоволь насытившись губами омеги, альфа спускается цепочкой поцелуев к его груди, обводит языком чувствительный набухший сосок и осторожно прикусывает, выбивая из партнёра упоительные стоны, ласкающие слух. Разномастные руки альфы ложатся на разведенные бёдра Итачи, опускаются к крепким, как камень ягодицам, сминают до вульгарных алых отметин, но омеге всё равно, возможности отыграться у него никто не отберет, во всяком случае пока. Губами альфа скользит по упругому торсу Итачи, будто изучая каждый сантиметр этой восхитительной, пахнущей сладкими пряностями кожи — единственный десерт, от которого альфа не способен отказаться. Омега с удовольствием принимал каждое прикосновение и каждую ласку, охотно раскрываясь, показывая, насколько ему хорошо, но стоит альфе приласкать своими восхитительными губами член омеги, в сознании последнего пробудился такой нелепый сейчас стыд, раздутый подкатившим к нему стеснением. — Не надо, — просит полушепотом, напрягаясь, как струна, и удивительно для самого себя краснеет так, что даже Саске стало не по себе, взглянув в лицо своему чудесному омеге. — Почему? Не нравится? — интересуется спокойно и тем же полушепотом, стараясь аккуратно выведать истину. — Нравится. Просто пока… — Я хочу тебя всего, — перебивает омегу, с пробудившейся сталью в голосе, и в нём и взгляде альфы Итачи уловил мольбу, будто переполненный страстью Саске внезапно опьянел от едкой тоски. — Хочу. Тебя. Всего, — повторяет, как в бреду. — Хочу чувствовать тебя, хочу любить тебя, хочу заботиться о тебе, Итачи, — и каждое из услышанных слов отдает глухой болью в сердце омеги, перекрывая дыхание, разрушая одним ударом сотни внутренних стен и врываясь в голову огнями фейерверков, сжигающих на корню устоявшийся прагматизм. — Так люби, — два слова неосознанно и поспешно вырывается, словно вовсе не подчиняясь сознанию. Руки сами тянутся к альфе, зарываются в его волосах, мерцающих синим отливом в свете бледной лампы. Итачи не ведал, сколько обожания и страсти крылось в его взгляде, не ведал, что Саске читает его душу именно через язык взгляда. Сложный язык, иногда противоречивый и вынуждающий к путанице, но всё же не способный на ложь. А сейчас и взгляд, и тело омеги шепчут в унисон о требовании любить. Желательно в самых сокровенных проявлениях этого чувства. Реальность медленно уплывает, туманя мысли, отключая разум, но обостряя эмоции, инстинкты, запахи, тактильные ощущения. Жизненно важно чувствовать друг друга, стать единым целым душой и телом, захлебнуться в цунами из ощущений, которые способна подарить близость двух любящих друг друга людей, прямо здесь, в душной ванной, на поскрипывающей от веса омеги стиральной машине. — Вечером обласкаю тебя всего, — предупреждает Саске на ушко Итачи, растягивая пальцами слишком узкий для имеющего опыт в сексе омеги вход. Наслаждаясь тем, как омега изводится от удовольствия и нетерпения. Впивается короткими ногтями в мощные плечи, раздирая бледную кожу, принося Саске дурманящий кайф вместо возможной боли. Ноющие от возбуждения мышцы пульсируют от давления пальцев альфы, скопившаяся смазка стекает по ним разводами, разгоряченное тело вновь плавится, от действий и феромонов этого обворожительного самца. — Не сдерживайся, — не то просит, не то разрешает донельзя возбужденный Итачи, плотнее сжимая икрами поясницу Саске. С терпением альфе сегодня явно не по пути, придерживая поясницу омеги рукой, Саске резко вколачивается в его тело, полностью заполняя своим членом сочное омежье нутро. Удовольствие, смешанное с болью, вынуждает Итачи потерять рассудок в порыве болезненно-сладкой эйфории. Возбужденные тела истошно требовали компенсацию за длительное воздержание. В стонах Саске срывался на рык, жадно и порывисто имея свою омегу и еле сдерживаясь, чтобы не навредить, в то время как Итачи позволял себе сходить с ума в чужой власти. Здесь нет ничего неправильного или постыдного, такая животная страсть казалась обоснованной, правильной. Омеге едва удается сохранить сознание, когда член альфы резко заполняет свод между маткой и простатой, принося запредельное удовольствие, вынуждая быстро и резко кончить, что в сути своей воспринималось стрессом. Вытащить член, чтобы не сцепиться Саске успевает чудом, и еле удерживается на ногах, упираясь руками в стену за спиной омеги, уложив поехавшую в хлам голову ему на плечо. Всё же есть в быстром сексе свой неповторимый шарм. — В душ? — предлагает омега, перебирая непослушные, влажные от пота волосы альфы. — Да, теперь точно туда, — соглашается Саске с усмешкой.

* * *

Совместный душ — весьма непривычная процедура, однако оказалась она приятной. Итачи безумно нравилось изучать через взгляд и прикосновения тело Саске, фиксировать каждый его шрам, каждую яркую родинку. Нравилось, что альфа смотрит тем же увлеченным взглядом, обнимает единственной рукой, и целует, будто извиняясь, каждую оставленную собой отметину на плечах и аппетитной шее омеги. Момент единения без обжигающей страсти, понемногу рассеивающий туман в голове. Всё-таки, энергетика у Саске очень тяжелая, но неимоверно вкусная. Возможно, выносить его частичку в себе будет вовсе непросто. Но одна только мысль о том, что у союза этой необузданной страсти будет плод, отдавала волнующим разрядом в омежьем сердце. Стоя напротив зеркала и расчесывая по-новому вымытые волосы, Итачи оценил пестрящую россыпь засосов на плечах и шее. Каждая из ярких отметин внушала ему чувство странной гордости, он отдан альфе, которому предназначен по праву. Хотя эта мысль пока вообще не укладывалась в голове. Никак. Совсем. Подошедший сзади Саске обнял омегу за талию, разглядывая его отражение в квадратном зеркале. — Ты очень красивый, Итачи. А еще до невозможного страстный. — А у тебя отменный вкус на парфюмерию, а еще две зубные щетки в стакане, не считая моей. Это по фэн-шую так положено, да? — хоть омега и шутил, в шутке его крылась необъятная ирония. Ох уж эта шальная голова, размоченная течкой и избытком омежьих гормонов. — Зеленая принадлежит Боруто, на случай, если ты думаешь, что у меня здесь прозябают ночные гости твоего пола. А обладатель хорошего парфюмерного вкуса — Карин. Моя секретарша. По совместительству представитель какой-то там элитной косметической фирмы, мой друг и верная жена моего сослуживца. — Спасибо за подробную рецензию, — съязвил омега, возвращая расческу на полку. — Мало ли. Вдруг ты перепутаешь секретаршу с секретуткой, и посчитаешь меня блядовитым кобелем, а не совестливым работником, переживающим за благо конторы. Омега засмеялся, повернувшись к альфе, и, глядя ему в глаз, со всей возможной честностью озвучил одну простую истину: — Я предпочитаю прислушиваться и доверять: партнёру и своей интуиции. Тем более, ты меня всё равно не обманешь. Кстати, что касается друзей, будь то друзья-секретарши, не нужно передо мной отчитываться, я не тот, кто потребует променять всё на меня, единственного. У каждого должно оставаться свое личное пространство, свой круг общения и свои хобби. — Догадывался, что наша идеология взаимоотношений круто разнится, — чистосердечно и твердо признался альфа. — Вообще, твоя правда, Итачи. Но если еще хоть раз увижу, что какой-то холеный хмырь распускает на тебя руки в университетских садах, оторву ему голову и скажу, что так и было, когда я приехал. — Единственный холеный хмырь, распускающий на меня руки — это ты, — вздохнул раздосадовано омега, убирая длиннющую челку с лица альфы и оголяя глазной имплант. — Поэтому если хочешь приревновать, встань напротив зеркала и пропиши люлей мужику в отражении. А то он мне покоя не дает, да еще и рожать от него собираюсь. Чмокнув альфу в губы, омега оставляет его наедине с упомянутым зеркалом и вальяжно уходит звонить декану. Надо предупредить этого напыщенного кобеля, что пар на неделе ему вести в два раза больше.

* * *

Пока омега решает с начальством насущные вопросы по телефону, альфа приготовил ему комплект чистой одежды и новенькое нетронутое бельишко. Такого добра в комоде у Саске завались. По уши одарен трусами, носками, парфюмерией и зажигалками — издержки ведения дружеских связей с женщинами. Краем уха альфа вслушивается в разговор омеги с коллегой, а потом чему-то улыбается, натягивая толстовку с длинными рукавами и штаны под внимательным испепеляющим надзором Итачи. Протез остается лежать мертвым грузом на комоде, отдыха хочется. Порой искусственная рука кажется невыносимо тяжёлой. — Я на балкон, — на всякий случай отметился Саске, прихватив зажигалку и пачку сигарет. Там-то к нему чуть позже и присоединился омега. Присел рядышком на старый тесный диванчик, трепетно сжимая пальцами пустой рукав одежды альфы. Когда оба вновь заглядывают друг другу в глаза, время будто останавливается, и даже дождь перестал стучать по плотному застеклению с приоткрытой створкой. — Позволишь? — деловито просит омега, угощаясь сигаретой из начатой пачки. Саске ничего не отвечает, щелкает зажигалкой, дав омеге с упоением закурить. — Тебя интересно слушать, когда ты заводишь научные речи о своем предмете. Будто трансформируешься в другого человека. Многогранный ты, хотелось бы поближе узнать каждую твою сторону, — альфа будто обращается не к омеге, а к пространству, заполненному сигаретным дымом с запахом дорогого табака. — Когда мы занимались любовью, ты сказал, что хочешь чувствовать меня, как омегу, — Итачи лихо перевел тему в русло наболевшего. — Не совсем понимаю, к чему это? Я ни дня не был от тебя закрыт. Или тебе нужно официальное разрешение? — улыбается, честно намекая на шутку. — Не отказался, будь оно возможно, — альфа шутит в ответ, но потом резко мрачнеет в лице, делая очередную глубокую затяжку. — Если и существуют на каждого истинная пара, то моя пара — ты. Я чувствую это интуитивно, потому что иначе чувствовать не способен. Проблема в травме головы. Имей я возможность строить связи, мог бы увидеть и почувствовать в тебе гораздо больше. А так, смотрю в твои глаза и вижу в них, по меньшей мере, симпатию, но, в то же время, опасаюсь, что вместо истины вижу то, что сам хочу видеть. Ментальная глухота переносится болезненно. Оттого за любую твою искренность готов отдать многое, — Саске лбом прижимается к голове омеги, легонько целует его висок. Потушив недокуренную сигарету, обнимает Итачи за плечи, в который раз осознав, что одной руки чертовски недостаточно, когда обнимаешь этого прекрасного омегу. — За вчерашнее извини. Иногда я искалеченный воющий псих. И меньше всего хотелось, чтобы таким меня однажды увидел ты, с другой стороны, не хочу от тебя никаких секретов. — Тебе не за что извиняться, — пресёк омега. — Извиняться, скорее, стоит мне. Я должен был быть с тобой рядом в трудную минуту, мог бы помочь тебе, поддержать тебя, а вместо этого до последнего боялся тебе позвонить, скрываясь в четырёх стенах. — Ты мне ничего не должен, Итачи. На этом данный вопрос прошу закрыть, — вердикт прозвучал настолько сурово, что у омеги и впрямь не возникло желания спорить. — Если серьезно, я прекрасно понимаю, насколько мы разнимся. Такому, как ты, действительно жизненно необходимо личное пространство, хобби и тому подобное. Ты у меня — чрезмерно самостоятельная омега. А я после знакомства с тобой своё личное пространство в гробу видел, а моим единственно настоящим хобби стало — делать тебе приятно. Всё, что имел, в одночасье перестроилось, я даже понять ничего не успел. Ты на пару со своим чудесным желанием заставил меня жить. Честно скажу, сперва я на тебя не претендовал. Просто болел тобой, грезил нашими встречами, всеми силами фильтруя свое присутствие в твоей жизни и порой элементарно срываясь. А после последнего разговора осознал, что сущность альфы придушила затворника-инвалида, до воплей требуя заботы о тебе. Мой мир крутится вокруг тебя. Сам я — тот еще ревнивый козёл и собственник. Не говорю, что не собираюсь уступать и не буду учиться держать себя в руках, но подумай хорошо, нужен ли тебе такой человек рядом? — Уже думал и не раз. И мой мир так же в одночасье разваливался, а потом поспешно выстраивался заново. Думаешь, с моей стороны всё так легко и радужно? Знал бы, как страшно было к тебе привыкать, потому что было страшно привязаться и потерять. — Я тебе всё компенсирую, — честно пообещал альфа, едва позволив омеге договорить. — В двойном… Нет, в тройном объеме. Я смогу, даже не сомневайся. — Я не сомневаюсь, — на выдохе проговорил омега, теснее устроившись под боком альфы и всё еще теребя пустой рукав его толстовки. Высказав друг другу наболевшее, альфа и омега замолчали, слушая шум мелкого дождя по стеклу и горячее дыхание друг друга. Выданные на совместный суд мысли оставили после себя ряд пустот, и их предстоит заполнить, возмещая друг другу ущерб, причиненный обоюдной тоской. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты тоже мог меня чувствовать. Так же, как я тебя. Например, сейчас я чувствую, что тебе спокойно и легко на душе. Даже то, что ты страшный собственник, я могу в тебе прочесть. И твоя отсутствующая рука всё еще болит. Комментировать правду, выданную омегой Саске не посчитал нужным, вовсе не хотелось доставлять Итачи лишнее беспокойство. — Хороший мой, во всём есть свои прелести, даже в нашей односторонней связи. Ты всегда будешь знать чуть больше, сможешь быть за меня спокоен, и я уж точно не смогу, да и не буду тебе лгать. Что касается меня, то можешь свободно сбежать на вечер с друзьями или на университетский корпоратив с кучей потенциальных кавалеров, а мне доложить, что уезжаешь в гости к родителям. И я тебе беспрекословно поверю, не подозревая подвоха. — Ох и тяжело мне с тобой будет, — наконец признался в очевидном Итачи, пока альфа отсмеивался, уткнувшись в омежий загривок. — Поэтому я и даю тебе возможность хорошенько всё взвесить, — не унимался Саске, за что получил от омеги крайне негодующий, выбивающий почву из-под ног взгляд. Альфа готов поклясться, он не знал, что Итачи умеет одним взглядом втаптывать мордой в доски. Наверное, начальник охраны мэра конченый извращенец, но такой Итачи его заводит. — Кусай, — проговорил омега, перекидывая копну волос на левое плечо, дабы оголить девственно чистое местечко у основания шеи, предназначенную для метки альфы. — Для абсолютной уверенности в том, что я осознанно подхожу к вопросу, и хочу принадлежать именно тебе, — с нежностью прошептал омега в губы Саске. Эта непоколебимая уверенность альфу взбудоражила. Сейчас он искренне недоумевал — чем заслужил от своей серой судьбы такой прекрасный подарок. Однако, если всё ранее пережитое на дороге жизни было ради встречи с этим омегой, оно того стоило. Итачи напрягся, чувствуя, как сильная рука инстинктивно жёстко сжимает его, не позволяя вырваться, как зубы альфы разрывают кожу, прокусывая до жгучей боли тонкую жилку. И вместе с этой болью просыпается такая же жгучая боль в полыхающем сердце. Будто черная гостья из недалекого прошлого, запрещающая верить в то, что однажды это случится, и Итачи отвоюет право на своё светлое омежье счастье. Прикрыв глаза, омега претерпевает острую пульсацию в шее, и то, как теплая кровь щекочет ключицу, впитываясь бесформенным разводом в ворот футболки. Больно и восхитительно одновременно. Прокусив себе язык, Саске дотрагивается им до раны омеги, чувствуя привкус крови своей и его. Высшая степень доверия. Абсолютное признание чувств. Всё-таки Саске настойчиво верил в то, что однажды у него обязательно получится почувствовать своего омегу, в любом случае, попытаться можно.