DN-0

Чонгук без пяти минут задыхается: каска тисками повышает внутричерепное давление, а в плотной маске путается вязкими мокрыми клочьями дыхание вперемешку с тошнотой. Винтовка тяжелее, чем раньше, на тонну уж точно; на электронном дисплее горит цифра, обозначающая сто заряженных патронов, плюс ещё девять магазинов мёртвым грузом - всё из чего сейчас состоит нервная система; вместо цепочек нейронов - ряды зарядов. Под шипованной подошвой скользкая плитка, на какую-то секунду кажется, что она трещит, как надламывающийся лёд. Чонгук и не прочь провалиться, желательно поглубже. Экспрессом прямо в ад, все эти остановки девяти кругов до преисподней его порядком придолбали. За спиной часто-часто дышит Техён, опаляя своим благоговейным ужасом Чонгуков затылок. Наверняка, он совершенно не слышит ничего вокруг себя: сердце размером с колибри долбится о рёбра с глухим «буммм-бумм-бумм». Вдруг оказывается, что быть жертвой из-за стены совсем не страшно, солдатом с пушкой – да. Перед тем как они зашли в здание ровной колонной, по рупору командующий операцией сообщил гражданским, кто они, зачем пришли и если сопротивления оказано не будет, то всё закончится быстро и безболезненно. Как милостиво, думает Чонгук, вспоминая, что случается со всеми свидетелями деятельности их организации. Ухмылка расползается по лицу едким химическим раствором: даже завидно, его-то оставили в живых. Легче было бы сейчас всех здесь убить, чем оставить дожидаться государственной армии, которая расстреляет в спины. Но не может же прославленная в кругах призраков славная DN («Свобода! Равенство! Братство!») марать руки в трупах, гораздо благороднее оставить это настоящим злодеям – правительству. Чонгук кривится ещё более изломанно, начиная смахивать на больного безумием. Теперь уж точно ненависть к медицине останется у него уродливым пятном на коже как последствие какой-то мерзкой и тяжёлой болезни. Обещал ведь, что лучше сдохнет сам, чем ещё раз переступит порог больницы: по всей видимости, судьба решила объединить два вышеперечисленных пункта. Свет приглушенный, искусственно окрашен в оттенок ультрамарина, как будто и без этого Чонгук не тонет. Над головами презрительно гудят лампы, сопровождая шествие по длинной кишке коридора. Каждый раз, проходя мимо невскрытой двери, группа из двух-трёх человек, замыкающих колонну, остаётся, чтобы вломиться в помещение и изъять медикаменты, при случае пресечь геройство особо смелых заложников. У Чонгука в черепной коробке застоялся замиксованный трек из отточенного строевого топота, раскатов дверных хлопков и собственного дыхания в симбиозе с Техёновым. Их неудачливый союз, закреплённый на грязном тонком матрасе в аппендиксе подземного туннеля метро, почти в самом начале строя; впереди виднеется лестничная площадка, вряд ли его с Техёном очередь наступит в ближайший этаж. Позади остаётся тишина, из-за дверей разве что шум заколоченного гроба, да и Чонгуку, на самом деле, не хочется слышать, что может там происходить. Над головами вздымается рука ведущего колонны, секундная остановка перед лестницей. Техён, намеренно не успевая притормозить, легко клюёт носом в единственную оголённую полоску тела на шее Чонгука: намек на то, что, эй, мы тут пока ещё живы. Чувствуешь, какой у меня нос холодный? Какая твоя кожа горячая, дымящаяся испариной? Это всё химические реакции, биология, эволюция, всё в одном мгновении, в котором мы живы. Этаж за этажом Чонгук думает о том дне, когда ему исполнилось восемнадцать; с тех пор берёт начало вечность, в которой Чону пожизненно идёт девятнадцатый, Сизиф бы позавидовал. Наверное, это именно то, чего добивалась программа: он словно родился в вагоне; воспоминания о прошлой жизни, родителях и друзьях покрыты мутной плёнкой, как будто он стоит в музее за ограждением и силится разглядеть картину издалека, но не особо получается, да и живопись не то чтобы интересовала. Ступеньки под ногами, опять коридоры, опять двери, опять Техён напоминает о чём-то важном, но запретном. В здании шесть этажей, очередь нагоняет на пятом. В воздухе всё так же ни единого шороха, за исключением марша. Какое-то совсем уж клише о затишье перед бурей получается, очередная затасканная глупость. Нет возможности рвать и метать, ненавидеть и вопить – нечестно по всем пунктам. Чонгук выламывает дверь с ноги, являя грохот и нехилую ударную волну по барабанным перепонкам. Ничего, что замка нет, надо было всего лишь потянуть за ручку, не суть. В след не слышно упрёков, если бы вдруг Чонгук решил их послушать, только Техён стелется тенью. Они заходят (Чонгук старается как можно громче мять подошвой пол под собой) в небольшую смежную комнату со стеклянными автоматическими дверьми. Техён читает вслух табличку над потолком: - «Педиатрическое отделение», - его голос почти утробный, надломанный, как минимум, в нескольких местах. Чонгук едва ли понимает, зачем хватается за винтовку, касаясь пальцами курка, будто это действительно может его спасти от того, что за дверьми. Но, тем не менее, первый шаг остаётся за ним, и ещё, дальше. Пастельного цвета обои тусклые и завядшие даже в волне рассвета, пробивающегося сквозь прозрачный тюль широких окон. Царство безымянных усопших принца и принцессы, заупокойная колыбель. Из-за стойки регистратуры выглядывает медсестра с ужасом, какой только выдерживает её заходящийся пульс, короткие аккуратные ноготки впиваются в дерево столешницы, в этом действии чуть больше готовности сопротивляться, чем хотелось бы видеть. Чонгуковы перчатки скрипят об винтовку. - Ещё одна, которая прячется под стойкой, - чеканит жестко наотмашь. – Если не будете дёргаться и делать так, как просят, то ничего плохого не случится. - Не волнуйтесь, пожалуйста… - бесполезно шепчет Техён то ли медсёстрам, то ли самому себе. Взлохмаченная копна волос и всё ещё не прорванная дамба слёз дрожащим движением показывается из-за укрытия – другая девушка, явно моложе своей коллеги, может, это вообще был её первый рабочий день. "Может, ей тоже сегодня исполняется восемнадцать, как мне тогда", - отрешённо маячит у Чонгука в голове. - Дети… - у старшей медсестры в голосе дрожь, перекрываемая отчаянным самообладанием, достойным уважения. – Мы можем сделать это без шума? Подъема еще не было, и все сейчас в своих палатах. - Можем без шума. И чтобы ни одной мелкой гниды в коридоре я не видел, - Чонгук направляет винтовку в сторону стационарного блока. – Мне нужны все медикаменты и прочая чушь, которая у вас есть, шприцы и капельницы, маски, перчатки, тащите всё. Младшая девушка дёргается с места почти сразу, шаркающим прискоком уносясь в сторону палат, боясь оглянуться, но другая, дрожащий истерикой ожесточённый взгляд, не спешит: - Всё не получится, многим пациентам обязательно нужно принять препараты с утра, иначе станет плохо. Тяжёлым просчитанным шагом Чонгук подходит впритык, тычет дулом винтовки в хрупкую яремную впадину женщины, скорее всего через несколько минут там расползётся клякса синяка. Она только сильнее цепляется за стойку, не позволяя себе отклониться хотя бы на сантиметр. - Если мне вдруг понадобится твоё поганое сердце, то я заставлю самой выдрать его из грудной клетки голыми руками, усекла, сука? Если я сказал всё, то мне нужна каждая хренова клизма. Это понятно? Голос Чонгука приглушается маской, превращаясь в рык, она накладывается поверх вторым слоем, защитной бронёй, прикрывает острые скалящиеся клыки, остаётся надеяться, что в расширенных до предела звериных зрачках достаточно сажи, чтобы убедить: остановить подстреленного хищника можно только вторым выстрелом в упор. - Чонгук, пожалуйста… - Техён отголоском из параллельного мира, делает только хуже, больнее, полирует рану грубой наждачкой. – Они ведь не виноваты… Прекрасно, пусть знают и помнят его имя. Пусть. Не скажет же Техёну Чонгук, что «невиновные» так или иначе умрут, и даже самые импортные таблетки не помогут, не нужны они им больше. Чонгук может и злодей, преступник, убийца, солдат, кто угодно, но не тот, кого нужно просить с этим ноющим полушепотом «пожалуйста». Возможно, вина медсестры именно в том, что она не делает ровным счетом ничего, разве что каменеет на глазах, стынет в самом чреве огня. Чонгук размахивается резким непредугаданным движением и отбивает прикладом по виску - мешок обморочного тела оседает с гулким ударом на пол. Техён не говорит ни слова, только позволяет себе продержать закрытыми глаза чуть дольше обычного, жмурясь, смаргивая страшное видение. Привычка, оставшаяся от жизни за Стеной: в лабиринте своего сознания создавать тупиковые повороты, в конце которых хранятся ошмётки воспоминаний. Нисколько не сильный, а проломленный насквозь голодным детством, этим Чонгуком, винтовкой, тянущей к полу своим весом. Беспомощный перед жизнью, жалкий перед смертью, на спине ссадины, внутренняя часть бёдер узорчатая, в беспорядочной россыпи укусов и синяков, напоминающих, что принадлежит Ким Техён лишь пустоте и тонкому ворованному матрацу. Чонгук – падаль, гниль в первозданном виде, поддерживает мысль о том, что не закончил вчера с Техёном, говорит: - Иди и помоги той тупой девке всё дотащить сюда или тоже получишь по роже. Нет, он тут супер-злодей, не те, кто придёт позже, а именно он. Пусть будет так, с этим легче жить, чем с беспомощностью. Чонгук не смотрит в спину Техёну, не утруждается чувством вины или каким-либо другим осадком, опирается о стойку, расслабляя натянутый позвоночник, и разглядывает пастельное марево обоев. В ногах обмякшая медсестра, которой очень повезет, если она не проснётся до того, как её пристрелят как ненужного свидетеля. Когда Техён пробегает мимо рядов палат, то успевает заметить два фонарика – ярко светящиеся глазёнки из-за тонкой полоски приоткрытой двери. Они горят так ярко, наполнены жизнью до краев, искрятся небольшим костром, огнивом, у самого Техёна только водянистая размытая лужа с взбудораженным илом у самой кромки. Он, искалеченный бездомный сирота, искренне завидует всем этим комнатным крошкам. Не настолько глуп, чтобы не понимать, что со всеми будет после, он рассмотрел это в глазах Чонгука минутой раньше. Техён никогда не спрашивал, но по Чону и так видно, откуда и к какой жизни привык. Вместо страха и жалости по Киму расплывается лавой мысль о том, что у Чонгука тоже когда-то были такие глаза-огоньки, выглядывающие из-за щелки приоткрытой двери, приоткрытого слепого мира. Техён отворачивается и бежит дальше.

~~~

Юнги гипнотизирует ленивый ручеёк крови, стекающий прямо к его ногам, наконец, он омывает рельефную подошву берцев, так что, когда Мин отступает шаг в бок, после него остаётся незамысловатый узорчатый след. В какой-то степени прекрасно, в какой-то - мерзость. В ушах вязко мажет голос Намджуна из наушников: - Вам надо убираться оттуда, слышишь, Мин хренов Юнги? Через минут пятнадцать начнётся мясорубка, и вас прокрутят вместе со всеми, не глядя. Юнги только посмеивается (как будто он в состоянии сейчас умереть, в самом деле), смотрит на то, как душевно матерится Икдже, спотыкаясь об оставленный Хансолем, этой смазливой рожей, труп. Ученые – народ инертный сам по себе, сопротивлялись не особо, лабораторию сдали без вопросов, вот если бы целью была лаборатория, но нет. Со столов, полок, стеклянных шкафов и холодильников летят колбы и прочие химические извращения, смешиваясь с алыми разводами лимфы и крови, слёз и мочи. За стенами раздаются первые робкие автоматные очереди, но стоящий рядом Сокджин разве что брезгливо морщится: - Как врач и отличник по химии в школе, хочу заметить, что если продолжите всё вот так беспорядочно крушить, то, в лучшем случае, всех нас отравите. «Смазливая-рожа-под-маской-с-винтовкой» оглядывается, по приподнятым уголкам глаз и так видно – издевается недомерок: - Приказ всё уничтожить, если ты не в курсе, - тянет, тяяяянет, тяяяяяянет, словно приторную ириску. – Мог бы и помочь или слишком нежный? - Нежно папаша мать трахал, когда тебя делали… - у Сокджина разве что ядовитая пена со рта не идёт, когда Хансоль наставляет свою M41A в его сторону. - Завали хавальник свой поганый, Хансоль. Ещё раз увижу, что наставляешь дуло на товарища, заставлю жить на воде из смывного бочка и дерьме. Из испытательной камеры возникает Хосок, маска болтается на уровне шеи, губы поджаты в тонкую жесткую проволоку, а под глазами проложены в несколько слоёв неразбавленные тени синяков. Юнги облегченно вздыхает и как-то разом успокаивается, не здесь и не сейчас он главный, его дело – расчеты, стратегия, остальным шлаком привилегирован Хосок, вот пусть и хлебает чайной ложкой. - Бумаги сжег? - Да всё уже, пора бы валить, - Хосок растирает напряженное основание шеи под бронежилетом и устало прикрывает глаза. – Намджун проебал уши своей истерией. По списку всех ботанов тут убили, что ещё? - Лучше сообрази, как мы сейчас проберемся через толпу перепуганных новобранцев? Их сейчас начнут косить, я надеюсь, нам не придётся лезть туда же? – Икдже раздражённо выдёргивает наушники, оставляя их болтаться за спиной бесполезными отростками, оттуда же неизменно басит Намджун, самоотверженно заливая что-то про считанные минуты и, как всегда, просраные сроки. - Нужно хоть иногда являться на сводки перед операцией, чтобы не задавать тупые вопросы, - нашедший куда выплеснуть своё важное мнение Сокджин. – Юнги час распинался о запасной лестнице, если уж вы с Хансолем такие важные персоны, то… - Сокджин, - Хосок вряд ли шутит. - Окей, молчу, командир. Юнги почти чувствует предстоящую мигрень, ему всё ещё откровенно противны абсолютно каждый в комнате, разве что кроме Хосока, тот самую малость меньше. Внутри здания что-то громыхает, видимо, операция по заметанию следов в самом разгаре, Намджун, прости Господи, прав, пора бы им рассеяться. Со стороны двери, ведущей к главному коридору, слышатся шаги сквозь общий топот и крики, Юнги слышит их отчётливо, будто настроен на определённую волну, в голове заранее запускается база данных, шурша страницами. - Юнги? – Хосок натягивает обратно маску, обесцвечивая взгляд. – Мы идём? Юнги только приподнимает согнутую в локте руку – море волнуется раз, замри – и напряженно вглядывается в дверь, пока та не распахивается с грохотом, впуская влетающее на всех скоростях тело. Тело, между прочим говоря, в их полевой форме, с наполовину разряженной винтовкой (у вас осталось сорок пять патронов и четыре магазина), больше похож на загнанного зверя, чем на человека, на испуг времени нет, во взгляде только бешеное желание «жить, жить, жить, живи, дыши, перегрызи им всем глотки, живи». Зрачки такие же чёрные, как если бы Юнги пролил чернильницу, что завораживает. Но база данных живёт своей жизнью, чтобы там не чувствовалось, она не раздражающе шумит и в итоге выдаёт нужную страницу в голове Юнги: «Чон Чонгук, Центральный Сеул, восемнадцать лет, новобранец, расходный материал». А ещё типа друг Чимина и тот самый блеющий неудачник из туалета, - добавляет от себя разом повеселевший Юнги. Он слышит, как за спиной хватается за пушку Хансоль и как тут же на него шипит Хосок, заставляя опустить оружие. Да, Хосок действительно раздражает чуть меньше остальных. - Эй, ты, - Юнги обращает на себя внимания, казалось бы разорванного в реальности Чонгука. – Ты в курсе, что не должен тут находиться? Тот приходит в себя как-то слишком быстро, чернота зрачков сужается в миллиметровую точку. Парень заслуживает восхищения, оценивает ситуацию быстро и правильно даже под тонной адреналина сверху, не пытается отстреливаться. - Я убежал. Юнги почти в восторге. - Убежал? То есть, там твои друзья сражаются, а ты убежал? Да? - Они говорили, что государственной армии не будет, - как по илистому болоту, выговаривает Чонгук. – Они говорили, что мы только изымем медикаменты для людей за Стеной. Только это. - Только без оправданий, право слово. Чонгук молчит с минуту, пойманный в капкан, который уже врезается в плоть, расходящуюся от места ранения гнилью и мертвечиной. - Окей. Пусть сдохнут все, но я не намерен. Не ради этого. - А как же тот твой дружок, - Юнги спотыкается об одновременно непонимающий и ужасающий взгляд. – Тот, который помогал тебе проблеваться? Не помнишь меня? А я помню, как там его… Ким Техён? «Ким Техён, Застенный Сеул, двадцать один год, новобранец, расходный материал». - Он остался… там. Юнги не требует больше, он ликует, извергая фанфары и конфетти. В голове схема в три, максимум, пять ходов, лампочки загораются одна за другой. Совместимость, формула удач и неудач, игральные кости стучат рёбрами по размеченной доске. - Хосок. - Понял, - тот сразу же возникает возле Чонгука, беря за шкирку, и выталкивая в сторону запасного выхода. – Давай, малой, двигайся и держи винтовку наготове, походу, умеешь ей пользоваться. Юнги больше не смотрит на Чонгука, только слабо кивает Сокджину, который тоже вроде как умеет думать, и приостанавливает Икдже и Хансоля. - Нужно, чтобы вы тут остались, - не удержался от паузы. – Минут на двадцать, не больше, а потом отправились за нами следом. - Какого хрена? Намджун ясно сказал, что надо уходить… - Намджун всего лишь связной, - спокойно, уверено, насколько это нужно. – Знаешь, что бывает с бойцами, которые не слушают стратегов. Тебе эту сказочку мамашка не рассказывала? Дверь за Юнги закрывается, на этот раз сил удержать расползающуюся ухмылку нет, да и не хочется. Быстро нагнав остаток отряда, он хлопает Сокджина по плечу и отшучивается (не к месту, как и всегда): - Выдерни наушники, Намджун будет ругаться долго и нудно. Вверху по запасной лестнице из лаборатории, которую они только что покинули, раздаются оглушительные взрывы и автоматный звон. Из базы выдергиваются два ненужных листка с именами Икдже и Хансоля.

~~~

Всё позади, Чонгук это чётко осознаёт. Всё, в смысле, жизнь (подобие жизни?), она где-то там, за бортом. Дуло винтовки Юнги упирается в лоб, продавливая синяк (совсем недавно он так же поступил с медсестрой, которая уже, должно быть, мертва). Чон стирает колени об рельсы. По всей видимости, они недалеко от Главной Станции Сопротивления, живой шум толпы подавляет несколько километров туннеля. Сейчас этот Мин Юнги, самопровозглашенный божок, совершенно нечитабелен. Понятно только то, что он не из тех людей, кто принимает решения в одну секунду, алгоритм уже у него в голове, что бы Чонгук не взмолил, остаётся только выжидать. Сзади призраком, выдавая себя лишь дыханием, стоит Хосок, больше похож на мраморное изваяние павшему воину. Он лишь наблюдает, будто создан только ради этого. - Так ты сказал, что сбежал… - пьяноватый манер речи и отсвечивающий даже сквозь полумрак оскал. – Как там было? Потому что не готов умирать, ради этого? А ради чего готов? - Будут варианты ответа? Юнги наотмашь отстегивает прикладом (надо же Чонгук и так делал накануне): - Давай не растягивать, честное слово. - Окей… аххахха, - хрипловатые безумные смешки, Чонгук отхаркивает сгустки крови и утирает рукавом разбитую губу. – Не ради чего. Только вместе с этим миром. Сдохну только вместе с ним. Юнги и не помнит вовсе, когда в последний раз в его голове создавался такой идеальный вакуум. С микрочастицей искреннего испуга. Не может же мелкий зверёк из спичечного коробка знать обо всём? Да если бы и знал, слишком ограничен, слишком туп, чтобы понять. Даже Хосок, который раздражает чуть меньше, не понимает, куда там. - Занятный ответ, - Юнги честен. – Мне даже нравится. Как думаете, командир Чон Хосок, он нам подходит? Хосок не отвечает, то ли по-глупому кивает, то ли растерянно пожимает плечами. Он проходит мимо них, не оглянувшись, добавив только: - Не задерживайся, Сокджин ждёт. - Не люблю, когда командир серьёзный, - Юнги снимает винтовку с предохранителя. – Итак, что я там должен сказать? Слышал об отряде дна? Чонгук тупится, готовясь принять истерику, какая она есть. Тогда уже Мин хлопает себя по плечу, где туго сидит красная повязка с ёмкой надписью «DN-0». - Ну, что, разве шутка такая тугая? Дно? Не понял? Ну и ладно, - он хлопает в ладоши, снова переводя внимание с повязки на себя. – Во всяком случае, оставлю остальные разъяснения на потом. Прежде чем Юнги всаживает пару пуль в правую руку Чонгука, прежде, чем тот начинает вопить, заходясь булькающим звуком агонии, в спёртом влажном воздухе подземки звучит: - Добро пожаловать в отряд.

~~~

В себя приходит Чонгук ровно через сутки, распознавая, даже не открыв глаза, продавленную больничную койку и тошнотворный запах бинтов. Не похоже на ад, он в нескольких метрах сверху, всё ещё не удостоенный чистого страдания или прощения, куда страшнее болтаться между двух граней. Рука жжётся так, будто с неё содрали кожу маникюрным набором. Всё-таки разлепливая свинцовые веки, первым, что видит Чонгук, оказывается Ким Сокджин, любезно растягивающий: - Я таааак скучааааал, малыыыыыыш, Чонгукииии… И, чуть поодаль, заячий виноватый взгляд на лице, искаженном мнимым ужасом - Пак Чимин.