DN-0

Количество запасных батареек для ноутбука у Юнги рассчитано ровно на ночь, поэтому когда синеватый свет экрана плавно начинает затухать, Мин выработанной системой привычек потирает страдающие спазмом глаза, потягивается и скидывает с себя Чимина, залезшего на него в процессе сна чуть ли не с собственным матрацем. Воздух сырой и холодный с частицами полумрака, рассредоточено витающими тут и там, что-то запредельно далёкое от сладкого тёплого утра с обязательной порцией лучиков робкого солнца сквозь стеклопакет. Это подземка, пародия на царство Аида, где шутки про похороненных заживо смешные, пока не забиваешься в самый тёмный угол (сложно найти такой в и без того привилегированной темноте) и рыдаешь, обнимая рельсу, навзрыд. Но уж кто-кто, а Юнги никогда подобного не практиковал, ему всегда нравились замкнутые пространства, обречённые мотивчики и апокалиптический постфактум в центре каждой мысли. А ещё толпы людей, бессмысленный тактильный контакт, даже если это, допустим, удар по роже. Со смысловыми касаниями (Господи, у людей это называется просто общением) складывалось как-то… не складывалось. Спать на холодном каменном полу не то, что можно было бы отнести ко всяческим удобствам (особенно если не спишь, а работаешь за ноутбуком, опираясь спиной об покатую шершавую стену туннеля), но Юнги, мало того, что не жалуется, он и не пытается как-то улучшить ситуацию, хотя вполне может. Смирно сопящий слюнями в подушку (минутой раньше в плечо Юнги) Чимин тоже притязаний не выражает; за ним виднеется, а точнее слышится оглушительным храпом Намджун, который сам откинулся всего полтора часа назад. Последние два матраца пустуют, ближний к Намджуну обычно занимает Джин, который сейчас дежурит у койки ещё не очнувшегося Чонгука, а второй замыкающий – за Хосоком. Икдже и Хансоль с ними никогда не спали, предпочитая бараки и не забывая час от часу напоминать, какое чистейшее отвращение испытывают к происходящему. Юнги и сам догадывался, что со стороны это больше похоже на клоповник, но не насрать ли; зажатый между стеной и человеческим теплом, он обретал какую-то правильную нужную меру, иногда даже удавалось поспать. По каким объяснимым причинам делал своему позвоночнику трепанацию тот же Сокджин, с детства приученный к надушенным пелёнкам, или любой другой из парней, пойди попробуй пойми. Местоположение Хосока Юнги не интересует настолько сильно, что он с гримасой раздражённости откладывает ноутбук и, скрипя костями, поднимается со спального места. Пытаться вспомнить, приходил ли он хоть на час поспать, пока Юнги работал, бесполезно: тот и ядерного взрыва не услышит, если занят. Матрац расстелен, впрочем как всегда, и наверняка, пахнет средством для чистки оружия, нафталином и немного импортной халвой, которую тягает сверху добрый Чимин. На разваленном в сопли диване (как же матерились Икдже и Хансоль, которых заставили тащить его сюда с самого верха) безобразной кучей смятая форма, куртки и прочее барахло, в симбиозе издали напоминающие больного спящего дракона. Вообще этот забытый кармашек в чреве туннеля больше смахивает на драконье гнездо, чем штаб-квартиру или хотя бы среднестатистическую общагу. Ворованная мебель, шмотки, документы, оружие и гаджеты как добытые артефакты беспорядочно раскиданы по всему периметру. Обо всё это Юнги спотыкается по пути к дивану, проглатывает пару выражений, извергает несколько самых крепких, пока наконец не падает в кучу тряпья, ёжась, стягивает затёртый свитер и тёплые пижамные штаны. - Он на тренажёрах. В месте, где Юнги должен был испугаться, всего лишь раздражительно прикрывает глаза. - Ким Сокджин, из тебя классный разведчик, такой талант пропадает. - Мы же не будем забирать у Чимина хлеб. Со стороны входа крякает гадкий треск рубильника, за которым гирляндным принципом зажигаются лампы и фонарики. Юнги морщится такому вандализму и целую минуту отказывается разлеплять щёлки глаз хоть на лишний миллиметр, так и застыв с одной вдетой штаниной и гнездом флуоресцентного зеленого на голове. Сокджин материализуется рядом, словно тоже созданный щелчком рубильника, слишком уставший даже для себя, с измятой курткой и мыслями – сто из ста, что спал (не спал) у Чонгуковой койки всю ночь, не отходя в дежурку. Его кривенькие неидеальные пальцы совсем неидеально еле заметно трясутся, когда он цепляется ими за Юнги и встряхивает, помогая наконец запаковаться в одежду. - Что-то ты сдал, докторишка, неужели так за мелкого засранца распереживался? - Переживаю, говоришь? Несколько дней назад я пытался его отравить таблетками, если ты забыл. Сокджин скидывает куртку за спину Юнги на диван, рассредоточивает взгляд – слегка подвзбесился и старается не нагнетать. Всё-таки устал действительно слишком сильно, только непонятно, скопившаяся ли это усталость или прошедшая ночь была сложной. - Я больше его латать не буду, - Ким отступает к своему матрацу спиной. – Сначала я давал клятву Гиппократа, что-то о том, что буду помогать людям. Потом я вступил в твой божеский отряд, чтобы убивать тех же людей. Для кого-то звучит бессмысленно, но мы-то тут все знаем, что спасать и убивать сейчас одно и то же? - К чему такая проработанная увертюра? Сокджин морщится от умненьких словечек Юнги, которые значат – не воспринимает всерьёз, издевается, всё, что угодно, но не слушает. Но раз уже начал: - А теперь ты кидаешься в меня переломанным мальчишкой, которого я в который раз собираю и в который раз опять получаю полумёртвым. Знаешь, почему люди всё еще не могут телепортироваться? Потому что для этого нужно полностью расщепиться на атомы и заново собраться в другом месте. А душу как расщепить? Будет ли это тот же человек, что и до телепортации? Вот это самое дерьмо ты с парнем и делаешь, размозжил его в ничто и теперь собираешься телепортировать за три галактики. А до этого с ним так же поступил Чимин. Я не удивлюсь, если он очнётся законченным психом. Ты бы его убил уже, что ли. Разве не в этом план? - Ууууууу, - Юнги хлопает в ладоши почти искренне, - Ты давай лучше проспись. Как проснёшься, мир станет опять таким же дерьмовым и безнадёжным. Настолько говённым, что даже ныть перехочется, я надеюсь. Мин уже и не смотрит в ту сторону, проверяя по огромным вшитым карманам куртки первое необходимое, за спиной раздаётся хлопок тела об мягкую поверхность и Намджунов беспокойный всхрап. - Я всего на час, Чонгук очнётся совсем скоро, - Сокджин бормочет скорее всего уже во сне. – Разбужу потом Чимина. И мы пойдём. - Ну и идите, - Юнги хотел было уходить, но в последний момент широкими шагами оказывается возле уже откинутого в небытие Джина и растряхивает для последнего: - Помнишь же? Про Техёна. Сокджин кивает и, кажется, окончательно проваливается. Уходя, Юнги не выключает свет, чтобы никому не было страшно спать. И думает о том, что он бы телепортировался, если бы предложили.

~~~

До побудки бараков ещё добрый час, поэтому в тренажёрке никого, кроме Хосока, нет. Из наушников на всё помещение рубит что-то настолько тяжёлое и андеграундное, будто вылезло из норы поглубже, чем эта подземка. Ровное, но увесистое дыхание Хосока вяжется с шумом электрических ламп и шуршанием беговой дорожки; он мокрый насквозь, пот стекает градинами, из-за чего отросшая челка прилипла ко лбу черными жгутами. Без страха быть замеченным, казалось, настолько сильно выпал из реальности Чон, Юнги минут с пятнадцать пялится на выступающую вену на шее, на напряженные мышцы ног и на то, как рывками вздымается грудная клетка – красиво очень, но раздражает сильнее. Сейчас Хосок уж слишком напоминает акулу, которая по природе своей не может остановиться, потому что тогда сразу же пойдёт ко дну и сдохнет, даже спит на ходу. Только вот к чему весь этот фарс, если Хосок и так на дне с литрами воды в каждом из лёгких? Помимо прочего, акулы чуют кровь за несколько километров и являются единственными животными, которые могут напасть просто так, а не потому что голодны или испуганы. Юнги ступает бесшумно, но Хосок слышит его на уровне инстинкта, ещё с того момента, как Мин только подходил к вагону. Хосок на автомате снимает наушники и спрыгивает с дорожки, взгляд яснеет по секундам и к тому моменту, когда Юнги оказывается на критически близком расстоянии, он уже приходит в себя. - Ты бы лучше спал хоть иногда, а не километры нарезал, - по Юнги ударяет запах пота и привычного терпкого телесного. – Если посреди вылазки свалишься в обморок, выйдет хреново. - Это ты мне говоришь? – голос Хосока удивительно ровный, но ощутимо сипловатый, как если бы действительно после сна. – Вон, смотри, весь левый глаз лопнувшим капилляром заплыл, - и делает то, что Юнги так ненавидит: своей липкой лапой касается щеки, оттягивая нижнее веко большим пальцем. – Жесть. - Посыплю блестками в следующий раз, чтобы было миленько, а не жесть, - Юнги брезгливо отмахивается. – От тебя несет потом, отойди нахрен. - Ты сам подошёл. - А ты, блять, отойди! Юнги сразу же жалеет (в который раз), что не носит с собой хотя бы табельного оружия, потому что Хосок улыбается, не по-дебильному, как он выучился для публики, а тепло и искренне. Слишком. Юнги щурится и весь скукоживается, как пещерный человек, вышедший под часпиковое небо. - Ты меня бесишь… Всё-таки роль имбецила тебе подходит, как родная. Мин особо не старается обидеть, хотя мог бы, проблема в том, что Хосок преимущественно (!!!) послушный, любитель выполнять приказы и поклонник строевой подготовки, он отходит без колебаний, подбирает спортивную сумку с полевой формой и смотрит выжидающе, мол, «ещё какие инструкции?». - Это пришёл мне сказать? Тогда не пропустишь? - Проходи хоть в закат, но я всё равно пришёл по делу, - Юнги отступает на шаг, а когда Хосок проходит мимо, следует попятно за ним. Они спрыгивают со ступенек вагона на рельсы; по туннелю всё ещё гуляет жуткая тишина сквозь застоявшийся сырой воздух. Сколько бы здесь, как крыса в канализации, Юнги не жил, его и без того стабильно низкое давление вечно падает ниже трупного, и это действительно напрягает, если ты не труп. Юнги, может быть, не слишком уверен, насчет своей одушевлённости, но чувствует себя паршиво, особенно по таким вот утрам, особенно когда вот такой Хосок. - Я собираюсь в душ, тебе лучше сказать, что хотел, сейчас. - Не люблю разговаривать на ходу. - Ты всегда разговариваешь на ходу. - Я сказал, что не люблю, а не то, что так не делаю. - Мы сейчас стоим, вообще-то. - Ну так может быть пойдём, идиот? Юнги уверен на каждый из ста процентов, что Хосок сейчас улыбается так же, как и минуту назад, поэтому лупит его от души по ногам подошвой берцов, ещё и жалеет, что не может сильнее. А потом, когда глаза привыкают к потёмкам, находит в жертвы особо раздражающий мелкий камушек и пинает его до самого вагона. Фантомные боли приветом из прошлой жизни, как ноющая на погоду ампутированная конечность. В этом пустом месте, когда-то бывшим нормальной жизнью, у Юнги жерлом лавы бурлят воспоминания университетских годов, когда они с Хосоком разве что за ручку не ходили, даже какое-то время жили вместе и дрались за последнюю банку пива в холодильнике. А потом Юнги решил уничтожить мир, ушёл из университета и жизни Хосока, а тот особо не задерживаясь на месте, променял студенческую бытность на полицейскую академию. Сейчас они тоже живут вместе, и эта самая потрясная шутка из всех, которые удавались Юнги. Хотя бы один мир он уже уничтожил. Хосок исчезает в вагоне, так и не оборачиваясь, он знает Юнги слишком хорошо (что губительно), поэтому даёт ему пять минут, чтобы постоять самому в темноте и просто подышать, день ещё не начался, он может себе это позволить. Юнги всматривается в пустоту до появления миражей бензиновых разводов и там же топит несколько ответов на вопросы, которые он ещё не готов задать. И заходит следом. - Ну так что там за важное дело? Юнги, как заевшая шестерёнка, застывает на шрамированной узорами увечий спине Хосока, тот настраивает воду в душе (через минуту сдастся и станет под ледяную струю) и, кажется, совсем не парится о том, что сейчас голый. Юнги опирается об противоположную стену (нужна опора), до него долетают морозные брызги и это, как минимум, неприлично со стороны Хосока. - Я не люблю разговаривать, когда меня не слушают. - Я тебя слушаю, - Хосок смотрит через плечо, улыбаясь дежурной, нагло слизанной у Сокджина, улыбкой «что же вас беспокоит?», - очень внимательно слушаю. - Я не люблю разговаривать с кем-то, когда вижу его голую задницу. - Мне развернуться? - Я отправлю тебя под трибунал, - вряд ли Юнги попусту угрожает. – Занимайся своим делом молча и не беси меня. - Так ты пришёл сюда, чтобы посмотреть на мою голую задницу или поговорить? Юнги весь надувается, как пятилетка, у которой исчерпался словарный запас и она только может, что размазывать сопли по лицу. Наверное, Мин действительно слишком умён в расчетах и стратегиях, чтобы уметь общаться с людьми, особенно если этот человек Хосок. На минуту кажется, что он и вправду успокоился: его сутулая спина расправляется под душем, и сам он кажется сейчас таким органичным и уместным, что удивительно, как не стекает слоями вместе с водой. - Ты ведёшь себя, как маленький, Мин Юнги, честное слово, каждый раз, - Хосок прекрасно знает, что его сомнительные нравоучения вряд ли кто послушает, но хоть раз попробовать стоит. – Даже у безумных злодеев, мечтающих уничтожить мир, должен быть регулярный секс. Когда я тебя к чему-либо обязывал? Ты либо давай раздевайся, либо не мешай мне мыться своими вымышленными важными делами. В этом весь Юнги, пожалуй: добиваться желаемого так, чтобы в итоге сама жертва сделала первый шаг. Хосок достаточно наглотался подобного и выучил правила, знает что и когда следует сказать, где прижечь, где послушаться и сдаться. У него этих расставленных капканов целая коллекция, на самом первом всё еще гноятся ошмётки плоти поверх заржавелой надписи (эпитафия) «да, разрушь мою жизнь, пожалуйста, Мин Юнги». Хосок опирается вытянутыми руками об кафельные стенки и опускает голову, пока сзади слышатся напряжённое сопение и шорох одежды. Последняя грязь, которая стекает с него – мысли. - Вода холодная, выключить? - Не, оставь. Юнги шаркает пятками по полу, ненадолго застыв, наклоняется и пролазит между Хосоком и стеной, тут же припадочно взвизгивая и цепляясь ногтями за чужие плечи, больно ударяясь лбом о лоб. Вода лупит ему прямо по макушке, ресницы быстро-быстро хлопают туда-сюда, а рот расплывается в изогнутую букву, начинающуюся с «б» и заканчивающуюся на «лять». - Сукаааа, - Хосоку немножко жалко Юнги, но упустить повод позлорадствовать сравнимо грехопадению. – Твоююю матььь, как холодно, как ты тут.. аааа… как ты тут стоишь?! - Воспаление лёгких будет тебе к лицу, - Хосок уверен, что ещё отгребёт своё, но едва ли можно остановиться. – Только не дёргайся, а то станет больно. 1:0 Хосок продавливает на бёдрах Юнги синяки, цепляясь так, чтобы тот точно вспомнил, где он и с кем, разворачивает к стене резким толчком и шлифует щекой по кафелю. Мин смотрит через плечо, бунтует напоказ, и хрипит что-то явно нецензурное. Выбеленная пергаментная кожа синеет на глазах и исходится мурашками, под ледяными потоками поясница непроизвольно с хрустом прогибается идеальной дугой; стоило бы удивиться, почему Хосок раньше не догадывался взять Юнги в душе. И тогда сквозь нецензурщину и бесноватые эпитеты у Юнги прорывается: - Чон Чонгук… ахх… 1:1 Сказать с точностью, осознал ли Хосок свой приступ ярости, а только потом впечатал с придурью Юнги виском в стену, невозможно. Но эпилогом воду разбавляет алый пигмент крови, стекая от виска до подбородка. У Юнги всё ещё приоткрыт рот, в котором сейчас, наверное, солёно и горько одновременно, и это было бы прекрасно, если бы Хосок искренне не собирался приложить его второй раз. - Ты охренел, Мин Юнги? – голос такой же ровный, как был после пробежки в двадцать километров. - Я же сказал, - голос ни разу не жертвы. – Что по важному делу. Было бы хорошо вспомнить ту дыхательную считалочку, после которой успокаиваешься и перестаёшь хотеть убивать людей, но Хосок не фанат мантр, они звучат слишком по-идиотски даже для его ситуации. Но всё-таки три глубоких вдоха он делает, вжимается пахом в белоснежную поясницу и опускает подбородок на плечо Юнги, мажась кровью. - Хочешь сейчас об этом поговорить? - Конечно, мы же никуда не идём, ты меня определённо слушаешь, и я не вижу твою голую задницу, почему бы и нет. 1:2 - Окей, говори. Юнги и звука издать не успевает, как его в который раз за последние пять минут приходуют об стену, и он неизбежно начинает радоваться, что вода ледяная, хоть как-то отвлекает от боли, которую он не переносит, в принципе - Хосок в курсе этого. Одна рука надавливает на затылок, чтобы не мог оторвать лба от кафеля и, не дай небо, открыл рот, а два пальца другой входят резко, царапая по мягким стенкам ануса. Юнги выгибается в этот раз совсем уже неестественно, ещё чуть-чуть и под его руками скрошится плитка. - Ну так что там с Чон Чонгуком, м? – Хосок всё ещё спокоен тем самым спокойствием, с которым выбирается из горячих точек военных действий. - Мне нужно… - сколько силы воли требуется, чтобы промычать по слогам, на самом деле пугает. – Чтобы ты… нужнооо… - Конечно, говори, что нужно, - Хосок хмыкает - единственный оттеночный лексикон, который себе позволяет – и вводит третий палец. – Ты же у нас тут командуешь. 2:2 Юнги состоит из припадков крупной дрожи и вдохов-выдохов, как наспех сотканная материя. Даже сейчас его абсолютно устраивает происходящее, правила игры ведь его. - Нужно, чтобы ты… поработал с ним.. аххх… После того… как Сокджин и Чи…мин… Хосок считает забавным то, что вместо того, чтобы сейчас отдать честь вместе с «Есть, сэр!», он вдалбливает хрупкие кости Юнги об стенку и шепчет в мокрый затылок: - Да, разрушь мою жизнь, пожалуйста, Мин Юнги. - Чтоо?.. - Ничего, не дергайся. Капкан делает «клааццц».