DN-0

Техён неприкрыто гримасничает и растягивает за пределы приличного свою прямоугольную улыбку, мысленно прикидывая, повезло ли ему или нет. С одной стороны, наткнуться на нового дежурного врача, вместо постоянных медбратьев, не так уж и плохо – вдруг его окажется легче развести. Таких красивых людей Техён никогда не видел, сродни божеству без иконы, когда заочно знаешь, оно без сомнения прекрасно. И где бы он увидел там, за стеной, кого-то настолько не обременённого уродством? Пока его сотоварищу пытаются остановить носовое кровотечение, как следствие неудавшейся утренней тренировки, Ким силится рассмотреть висящую на стуле полевую куртку, но номерная повязка отряда смята в складках. Раз дежурит (ещё и в травмпункте для новичков, лазарета тут вовсе нет), значит, не из элиты, что удивляет нежную психику Техёна до праведного возмущения, он-то представлял себе первые отряды чем-то сияющим и превосходным, а что теперь может быть ещё идеальнее, чем этот врач. - Ну, а тебе чего? – взгляд безразличный до откровения, отчего Техён чуть больше верит в свой успех. – Только не говори, что невротик, таблеток не дам. Техён совсем не обижается, как будто бы имел на это право, только вертит головой, размахивая отросшими патлами, и старается улыбаться чуть менее припадочно, чем по обычаю. - Нет, знаете, с желудком проблемы. Понимаете… не могли бы Вы?.. – заранее тараторит заученную речь, расставляя паузы ровно там, где выйдет выразительнее. - Ради бога, не продолжай, - к тому же брезгливый, Техён благоговейно поражается, как он вообще может работать здесь. Врач лениво отворачивается к стеллажу с медикаментами, этого ровно хватает на то, чтобы Ким бесшумно утащил из коробки первой помощи на столе пару тюбиков мази от ушибов и бинты, спрятав в дутые рукава. К тому времени, доктор возвращается без намёка на то, что спалил Техёна. И без лекарств тоже. - Кому на самом деле надо? Сначала Техён не понимает вопроса, но встретившись со взглядом, равносильным крайнему презрению и отвращению, быстро приходит в себя. - Ой.. извините… Другу, он ушибся… И не очень любит травмпункты. Врач смотрит нечитабельно и почти неотрывно, достаёт из собственного кармана пластинку неопознанных таблеток и протягивает ровным уверенным движением. - Возьми тогда ещё это. Но за то, что посчитал меня дебилом, мог бы и вломить. Думаешь, по роже смуглой не вижу, та дрянь, которой вас сейчас кормят, гораздо вкуснее будет, чем подвальные крысы, которых ты полжизни жрал. Или я не прав? Техён без пяти минут уверовал, хватает пластинку цепкими тонкими пальцами и кланяется, ударяясь носом о коленки. А когда радостно выбегает, предвкушая, как журит Чонгука, мол, зря не пошёл, слышит вслед: - Это не из-за доброты душевной. Если из-за вас, придурков, у меня будут проблемы, то собственноручно выкачаю из каждого всё дерьмо и заставлю им умыться. Усёк?

~~~

Техён огибает суетливую толпу на станции, жалкий остаток от изначального набора, общая масса слилась ещё в первый месяц: у кого-то сдали нервы, кто-то не выдержал физических нагрузок, кого-то выжили просто потому, что естественный отбор никто не отменял. Первые недели было совсем не тяжело, но даже тут нашлись жертвы. Некоторые ныли уже после самых обычных круговых тренировок, а на теоретических занятиях вовсе упирались баранами в розданные винтовки, боясь прикоснуться. По воскресеньям они пробегали восемь километров – апогей милости, как казалось Техёну. Приставленные к их подготовке командиры были либо патологически апатичны, либо добры до подозрительности, спускали всё с рук, чуть ли не подтирая сопливые носы платочками. Техён наивный только по части людей, но не принципов выживания, уж точно. Поэтому по истечению месяца совсем не удивился, когда командиры массово сменились, объявляя «неделю ада», после чего большая часть новобранцев самоликвидировалась. Техёну хочется думать, что их отправили в подразделения рабочих. В течение недели пришлось преодолеть в общей сложности четыреста километров по рельсам, пережить по двадцать часов физических упражнений за сутки, остатками сознания хватаясь за те жалкие четыре часа сна на пять дней. К побоям привыкнуть тоже труда не составило, сам факт привыкания отсутствовал, учитывая прошлую жизнь Техёна. Сложно назвать дедовщиной то, что одобрялось начальством. Получить затрещину, просто проходя мимо, - совершенно ничего особенного, сам виноват, что не успел отреагировать. Вместо шуток заминированная койка или узелок на шее посреди ночи до полуобморочного состояния, что тоже вполне себе нормально. Ничего нового, по крайней мере, для Техёна. «Выживает самый приспособленный, не сильный» как оправдание худощавому эфемерному Техёну, который всё ещё здесь, на всеобщее удивление. Даже больше, Техён ощутимо поправился с намёком на мышечную массу, быстрее всех научился управляться с оружием, а в модулях искусственного воспроизведения операций, он единственный умудряется добраться до цели, даже не разрядив обойму. Экипировка допотопная, на грани позора, но Техён кайфует. Всяко лучше, чем то, что он себе представлял до того, как сюда попал: никаких бластеров и лазерных указок, срубающих голову под основание одной тонкой сияющей полоской - таким обычно пугали в детских домах за стеной. Техён ощущает в руках невыносимо тяжёлую штурмовую винтовку M41A, по-своему неказистую и неуклюжую, как и сам хозяин, - это живее, в рамках понимания; жалко только, что с собой их носить пока нельзя. И не только поэтому Техёну поскорее хочется распределения: наконец-то он получит своё место и людей, с которыми будет связан отрядным единством, может, даже получится подружиться. Классно было бы, попади они с Чонгуком в одно место. Техён не привык к везению, поэтому не осмеливается выразить своё желание вслух и довольствуется хотя бы тем, что Чонгук позволяет таскать для себя лекарства и разговаривает с ним несколько раз в сутки. Когда им на завтрак, обед и ужин, вместо еды, вдалбливают всеми возможными запрещенным психологическими методами «ты боец, ты круче всех», Техён ни разу не думает, что обращаются к нему, а представляет Чонгука. Вот он, да, он круче. Освещённая станция остаётся позади, и Техён спрыгивает на рельсы, поправляя задравшуюся майку под слоями одежды. Во внутренней стороне куртки есть маленький фонарик, но в нём нет надобности, Ким крадётся и принюхивается к полумраку туннеля, как ночной зверёк. Пройдя череду жилых вагонов, он сворачивает в неприметный кармашек, тупиковое ответвление, скорее всего раньше предназначавшееся для отстоя списавшихся поездов. Чонгука он чувствует тоже на уровне рефлекса: по тяжёлому дыханию и посапыванию. Техён искренне рад, что тот спит – слишком редкое явление. Чонгук двадцать четыре на семь нервный, импульсивный и колючий, но хуже всего то, что приходится это в себе утрамбовывать и трусливо скрывать. Техён гордится тем, что единственный, кто знает, насколько Чон Чонгук дерьмо во всех отношениях, быть может даже когда-то осмелится предложит дружить. Чонгук никогда не переспрашивает, если чего-то недопонял, и всегда хоть и на полметра, но пробегает дальше всех. Он не запоминает лица тех, кто затянул ему узелок на шею или лишний раз проехался по лицу костяшками пальцев, ему это не нужно. Чонгук прожил большую часть жизни в верхнем городе, этого не скроешь, от Техёна так точно, но у него хватает злости выносить раз за разом каждый день. Ким иногда рядом дышать забывает, как будто бы у него был классный друг с той стороны, которым можно похвастаться перед зазнобами из детского дома. Во всяком случае, присутствие Техёна в жизни Чонгука не помогает спать по ночам. Уснуть, зажатым дыханием ещё тридцати соседей по казарме, абсолютно невозможно, всё, что остаётся, так это смотреть в потолок и прокручивать в голове хронологию от начала падения до дна. Их курс подготовки заканчивается, об этом говорит последняя неделя без особого напряга, но слишком много пережито, чтобы не разучиться расслабляться. Техён не успевает подкрасться, чтобы свернуться калачиком где-нибудь рядом, как спотыкается об затихшее дыхание и: - Техён, блять, сколько я просил не ходить без грёбаного фонарика? Ким виновато замирает, и если бы его лицо было сейчас видно, то, быть может, Чонгуку самую малость, но стало стыдно за свою резкость. Дрожащими руками он выуживает из куртки фонарик, и первый луч света ударяет прямо в заспанное измятое лицо Чона, на что тот матерится ещё злостнее, чем минуту назад. Техён сыпет извинениями, чуть ли не роняя источник освещения. - Просто, мать его, невозможно, - Чонгук шипит и говорит медленно, явно в потугах подбирать более приличные слова. – Ты хоть принёс, что я просил? - Ага, да, конечно… - Техён присаживается рядом, складывая добычу на ворованный со склада старый матрац, даже не думает, что можно было бы передать это Чонгуку прямо в руки. Чонгук не просит помощи, хотя раздеваться одной рукой не так уж просто. Не то чтобы он слишком повредил на тренировке левую, но беспокоить её не хочется. Сегодня воскресенье, значит, кроме утренней круговой, на вечер остался только забег на десять километров с подкладкой во все добрые пятьдесят килограмм, то есть, есть чуть меньше суток на восстановление конечности. Мазь холодная и слизкая, в Чонгуке на секунду поднимается старая забытая брезгливость, напоминание о прошлой жизни. За такой короткий срок он забыл не только о возможности существования каких-либо удобств, но и о своих изначальных планах, в принципе. Найти Чимина или Сокджина? Зачем? Чонгук устал от всего, кроме как от чётко выраженного желания выжить, ну, может быть, от Техёна ещё, хоть тот и пытается круглые сутки опровергнуть все потуги его не придушить. - Это что за дрянь? – Чонгук натягивает одежду ещё более неловко, чем снимал, наконец замечая загадочную пластинку на матраце. - Таблетки, они тоже помогут, - Техён уверенно мотает головой. - А вода? Чем, по-твоему, я должен запить? - Ой, извини… Я сейчас принесу… Чонгук ровно три раза крепко, до бензиновых пятен под веками, жмурит глаза, выдыхает и резко хватает подскочившего Техёна за запястье. - Сиди уже. Он закидывает в рот таблетку, без полнейшего понятия, сколько на самом деле надо, набирает слюны и сглатывает, кривясь, как маленькое дитя. Техён не делает попыток опять начать дышать. - Знаешь, - как всегда неуверенно начинает Техён, но не столкнувшись с препятствиями, заводится трещать со скоростью дробовика. – Зря ты не пошёл, там такой красивый врач был. И, представляешь, застукал меня, когда я пытался стащить, ну, лекарства для тебя, но не поругал! Даже, вот, таблетки дал. Такой классный! И красивый! Интересно, из какого он отряда, я куртку не рассмотрел. Как ты думаешь, мы сможем попасть к нему? Есть же шанс, да? Чонгук оформляет информацию всего минуту, сопоставляя факты, поднимая забытые архивы. Подскакивает, как ужаленный, пихая в глотку чуть ли не всю пятерню, но выхаркнуть получается только слюну. Техён перепуган до остановки сердца, вертится вокруг, размахивая своими нескладными клешнями, напоминая смешную огромную птицу. - Первый или второй пункт? – голос Чонгука дрожит, а в свете фонаря лицо тускнеет на несколько тонов. - Первый. Чонгук, что это с тобой? Эй, Чонгук?.. Техён чуть ли не рыдает в голос, кидаясь вслед за Гуком. Тот полубежит, с каждым шагом всё больше скручиваясь, его кидает в жар, и он по пути скидывает куртку, которую поспешно подбирает Техён. До выхода из туннеля они не добираются, Чон заскакивает в первый попавшийся вагон-уборную, складываясь в оригами над грязным жестяным толчком, на этот раз в успешной попытке проблеваться. И если он не выхаркнет сейчас свои внутренности, то уж точно сдохнет от кислородного голодания: вдохнуть в таких обстоятельствах равносильно замкнутому кругу тошноты и её производной. В ряд у одной стены – жестяные сортиры, у другой – болтающиеся из стены огрызки шланг, вместо душа. Чонгук подумывает прополоскать себе рот самым мощным напором, как только сможет разогнуться, а потом этим же шлангом подвесить к потолку Техёна, который сейчас выплясывает вокруг него ритуальный танец в обнимку с курткой, обвешивая её соплями. Можно поставить жизнь на то, что это был Ким Сокджин. Если восторженные описания писанного красавчика не до конца убеждали, то факт таблеток уверял полностью, такую дрянь подсунуть мог только один человек. У Чонгука от воспоминаний начинает простреливать шрам внизу живота, как будто бы и без этого недостаточно хреново. Последние пять минут, вместо ошмётков непереваренной пищи, Чонгук отхаркивает светодиодной зеленой желчью. Даже не забавно, хотя вполне тянет на жестокое издевательство. Вряд ли от этого можно помереть (хочется верить), но Чонгук уже видит, как прикладывает Сокджина со всей одури миленьким личиком к столешнице. Раз десять. Пусть он и не найдёт Чимина и слетит с курса почти у самого конца подготовки. - Всегда знал, что богатенькие выродки даже блюют эстетично, - флегматичный гортанный голос, как будто со дна колодца, заставляет Чонгука ещё сильнее согнуться над сидушкой, а Техёна придурочно ойкнуть. – Ты здесь надолго? Мне поссать хоть можно? Когда Чонгук находит в себе силы поднять голову и навести резкость зрения, то видит у входа что-то мелкое и предельно хамовитое. Куртка явно больше на два-три размера, без высокого горла – не новобранец – ноги тоньше спичек, а на голове лохматая шапка из выпаленных зелёных волос. Чонгук пялится на такую же по цвету желчь и оценивает уровень своей шутки выше максимального. - Мозгами, что ли, проблевался? Отвечай, когда старший спрашивает. Замечание, не далёкое от истины. Может оттого, что Чонгук в прямом значении вывернут наизнанку, вполне осознанно молчит, зловеще поднимаясь с колен и нависая грозной тучей. Мгновение и никто не помешает ему пройтись подошвой прямо между узких лисьих глаз. Техён сзади сливается с воздухом, настолько сильно сжимая ткань куртки, что вот-вот сотрёт её в пыль. Только тогда Чонгук замечает номерную повязку с надписью «DN-0» и пугается чуть ли не впервые с того самого дня, когда его подстрелили. Он никогда не слышал о нулевом отряде и не может понять, что такой человек тут, на базе подготовки, вообще делает. Чонгук вспоминает, что вроде как хочет жить, находит в себе остаток сил и хватает Техёна за шиворот, вытягивая с собой волоком из вагона.

~~~

Может, жить Чонгуку и хочется, но вот чтобы жил Сокджин – не очень. Он, после десятикилометрового вечернего забега на чистой и искренней силе ненависти, пропускает ужин (всё равно есть не сможет, как минимум, до завтра) и успевает залететь в травмпункт до пересменки. Техён, само собой, прилагается призрачным комплектом. Сокджин и тогда оказывается в помещении один, видимо, его натура не терпит раздражающего элемента в виде медбратьев. Чонгук ядовито кривится. - Приветик, - Сокджин наигранно умиляется, игнорируя Чона и смотря ему через спину на Техёна. – Всё-таки решил привести своего дружка? Или мои таблетки не помогли? - Не делай вид, что не помнишь меня, - Чонгук шипит и вот-вот деформируется во что-то опасное для общества. – Следишь? Или ты такая сука со всеми без исключения? Совсем не то, что хотелось бы сказать, и Чимин забывается по-глупому. Сокджин всего лишь поднимает руку, поднося часы к глазам, а Техён вздрагивает так, будто готов кидаться под пули вместо Чонгука. Врач мысленно отсчитывает промежуток времени, изничтожая выдержку Чона, а затем встает, снимает куртку со стула и надевает её. - Моя смена закончилась, к сожалению, - подходит впритык, опаляясь дыханием Чонгука. – Пропустишь? Чонгук отходит вбок только потому, что чувство дежавю бьёт под дых. На повязке у Сокджина «DN-0» и, уходя, он говорит только: - Жалко, что ты и так скоро сдохнешь без моей помощи.

~~~

Чонгук сам не понимает, как опять оказывается в своём убежище на каменном матраце. Дышит он позорно загнанно. И это даже приятно, чувствовать страх: приводит в сознание, заставляет думать. Не терпеть своё существование от утра до утра, а хоть как-то обозначиться и за что-то ухватиться. - Слушай, Чонгук… - Техён маячит фонариком совсем рядом. – До отбоя десять минут. Нам бы уйти… - Успокойся, за нами давно не следят. Если вернусь на место к подъёму, ничего не случится. Можешь идти. Но Техён присаживается почти впритык и через рекордные пять минут ожидаемо начинает говорить на скорость: - Тот врач сказал, что мы умрём скоро… Чонгук, эй, откуда ему знать? И вообще мне показалось, что вы до этого знакомы были. Может, я ошибаюсь, не знаю… А его повязка? Мы ведь до этого её видели, да? На том парне с зеленой башкой? Разве нулевые отряды бывают? Ты что-нибудь о таком слышал? Я вот ни разу. Я и на главной базе такого не видел, пока проходил проверку… - Техён, заткнись, пожалуйста. - Но, Чонгук!.. У Техёна глаза отблескивают ярче фонарика, и Чонгук засматривается, переставая слышать, что он там болтает. Пожалуй, сейчас можно признаться себе, что устал, вспомнить о родителях, которых больше не увидит, и окончательно похоронить шанс не сдохнуть до двадцати пяти. Чонгуку восемнадцать, и плюс ещё один год станет чудом. Он уже как неделю не видит на станции начальство, количество курирующих командиров уменьшилось в половину, а медбратьев сегодня не было скорее не из-за Сокджина, а потому что они тут больше не нужны. Это как два и два, только после знака равно стоит «смерть». - Думаю, скоро будет либо распределение, либо ещё что-то более дерьмовое, - говорит Чонгук. – И я тоже уверен, что мы умрём. Техён впервые не отвечает монологом, а только тушит фонарик, оставляя единственным источником освещения свои мерцающие глаза. Чонгук дышит глубоко и размеренно, вразрез отрывистому дыханию Техёна, тот просьбой тычется носом в основание шеи и почти переламывает себе пальцы, цепляясь за края куртки Чона. Не противно, как должно было бы быть, и жалости тоже не вызывает. Чонгук не позволяет себя раздеть – холодно – но медленно, как будто всё ещё оспаривая решение, избавляет дрожащего Техёна от одежды. Он, кажется, сжимается до размеров атома; вводит на своей территории абсолютную монархию, сажает Чонгука на трон и собственноручно опускает на голову корону. Техён дрожит уже от холода, пытаясь прикрыть себя руками, хотя, казалось бы, куда теперь стесняться. Он опускается на матрац, ёрзая по грубой обвивке, в нос сразу бьёт неприятный смрад ветхости и гнили, от желания сдохнуть прямо здесь и сейчас под Чонгуком удерживает только мысль о том, что, наверняка, самому Чону будет от этого не очень. Техён раздвигает колени, отчего ноги сразу затекают и начинают побаливать, но это совсем ничего, не так уж страшно, может, Чонгук позволит себя ими обвить – именно это представляется, когда Техён растягивает себя, сначала, стыдливо причмокивая, слюнявя пальцы, а потом уже вводя первый и почти сразу же второй. Жутко неудобно и совершенно точно некрасиво, Техён поскуливает от разочарования, выгибаясь ломанной дугой, благодаря всех богов, что сейчас темно и Чонгук мало что может рассмотреть. Зато его видно прекрасно: сквозь слипшиеся влажные ресницы и мрак, у Техёна на сетчатке выжжен прообраз, не дающий упустить хотя бы деталь. Не по собственному желанию, а по невинной неуклюжести, Техён задевает ногой Чонгука, перепугано вскрикивая не своим голосом, когда тот бойцовской реакцией хватает за щиколотку, протаскивает вниз по матрацу и подминает под себя. Он так и не раздевается, и замок его расстегнутой куртки царапает вдоль рёбер, Техён на грани драки пытается разодрать чёртовы тряпки, матерится, словно в него вселился дьявол, и пытается нащупать поцелуями губы Чонгука, а когда слышит его хрипловатый смех, то сразу же именует тираном. Чонгук выгрызает куски плоти, стирая Техёна об матрац своими животными ласками. Член наливается кровью до боли, и бешеный пульс сбивается в район паха, голова блаженно пустеет, и Чон не может понять, почему не трахнул Техёна раньше, а вместо этого парился из-за всяких пустяков. Что-то там о жизни и смерти, что-то совсем незначительное рядом с естественным. Вот такой вот Техён – аксиома аксиом и какая-то там по счёту заповедь. Техён не спрашивает разрешения и всё-таки ловит Чонгука в замок ногами, колотя по позвоночнику пятками. Чужая ширинка больно проходится по собственной эрекции и это сродни последней сорванной заслонки, Техён изгибается, как будто собирается сам себя переломать, забирается вспотевшей ладонью Чонгуку в штаны и сжимает член так, что не может быть уверен: получит ли он сейчас по лицу или наконец добьётся желаемого. Не совсем по лицу, но шею тут же сжимают мёртвой хваткой, и Техён отсчитывает секунды до того, как в глазах окончательно потемнеет. Чонгук не отпускает, свободной рукой стаскивая до коленей штаны и приставляя головку члена к колечку ануса. Техён глухо хрипит, растрачивая жалкие остатки воздуха, спина гадко липнет к матрацу смесью пота и крови от ссадин, но пропускает в себя Чонгука он безоговорочно и покладисто. От одного чувства, что сейчас в нём, в Техёне, замкнулось что-то важное и значимое, и он теперь такой правильный и законченный, хочется умереть несколько раз подряд. Что, в принципе, Техён и делает. Чонгуку всё равно, что Техёну может быть больно от того, что он плохо подготовлен или потому что ему холодно, а матрац – антисанитарный по всем пунктам, не велико дело, Чон и сам всё это чувствует: боль, холод и матрац. Он закидывает одну ногу Кима себе на плечо, наращивая темп толчков до откровенного издевательства, рычит утробно, когда Техён сжимает его слишком туго. Руку от горла все-таки убирает и думает тупым собственническим откликом, что было бы круто, если у того останется синяк наподобие ошейника. Пусть для Техёна происходящее акт нерастраченной нежности и неприкаянности, Чонгук равносильно этому вбивается с озлоблением и заранее готов к прожженному чувству вины. Всё равно жизнь впереди короткая, зато перед смертью будет о чём сожалеть. А если он как-нибудь переживёт, неважно, как именно, то обязательно начнёт все заново и в этот раз Техёну точно холодно не будет. Техён кончает раньше, гордясь хотя бы тем, что сдерживает жалобный вой, на правах побеждённого расслабленно принимает ещё несколько толчков, а затем уже самого Чонгука, обвалившегося окаменевшей грудой. Внутри растекается горячая густая сперма и Техён не очень представляет, как сможет привести себя в порядок в таких условиях, и сможет ли встать вообще. Чонгук скатывается с Техёна, натягивает штаны и разворачивается спиной, делая вид, что засыпает.

~~~

На утреннем срочном собрании всего штаба новобранцев, в размере ста пятидесяти переживших ад, Чонгук стоит рядом с Техёном. Это ровным счётом ничего не значит, как и произошедшее ночью, потому что им говорят о супер важной миссии, которую доверили из чистейшего снисхождения, ведь последний набор превысил ожидания, поэтому организация не побоится отправить такой огромный отряд, состоящий из одних новичков, ещё не прошедших отбор. Ситуация плёвая: оцепить главный медицинский центр столицы и вынести все запасы медикаментов для бедных людей за стеной, охраны или военных сил там отродясь не было за ненадобностью, так что даже стрелять не придётся, всё прозрачно и легко, нет нужны утруждать обременённые более важными делами отряды. Но почему-то им не дают даже времени на завтрак, а утрамбовывают в полную экипировку под все тридцать килограммов. Наперевес M41A с полным доступом на любые действия и горящим дисплеем, оповещающим о десяти заряженных магазинах в тысячу патронов, хотя можно было бы спросить, зачем, раз стрелять всё равно не придётся. Техён молчит, даже когда они ровными шеренгами поднимаются по неисправным эскалаторам наружу, смотрит сквозь пространство, будто боится упустить из памяти что-то, что сейчас важнее. Их заталкивают в грузовики по тридцать человек, и Чонгук больше боится потерять из виду Техёна, чем будущих нескольких часов и перспективы мучительной смерти во имя чёртового ничего. В итоге даже в машине они сидят рядом, Чон пытается повторять за Техёном: дышать так же спокойно, но получается провально. То, что на дворе совсем раннее утро, от силы четыре часа, Чонгук понимает только перед самим зданием: улицы пугающе пустые, но в утренней дымке тумана горят окна, и мелькают тени дежуривших врачей и другого персонала больницы. Чонгук вспоминает, как спешили на добрые три часа Чиминовы часы и наконец находит в этом смысл, должно быть в организации по своим причинам смещено время, может, особого рода шифровка. Но, по всей видимости, Чонгук слишком тупой и неважный, чтобы быть в курсе дела. К ним продолжают подъезжать грузовики, и Чон с ужасом осознаёт, что из них выгружаются все те, кто был списан из новобранцев за время курса. Они, кажется, перепуганы до полусмерти, так же оснащены и совершенно без понятия, как держать в руках оружие. Чонгук слепо хватает запястье Техёна, не особо заботясь о том, как это могут расценить остальные, и, как бы ни было глупо, шепчет: - Не отходи от меня ни на шаг, какой бы приказ не отдали.