DN-0

У Хосока взгляд профессионального потрошителя, он смотрит так, будто Чонгук сломал ему жизнь в нескольких местах, напоследок надругавшись особо мерзким способом. Между бровями пролегла напряжённая складка, а губы сжались в тонкую нить. Наблюдающий со стороны за всей немой баталией Сокджин гаденько посмеивается в кулак: видеть такого искренне растрёпанного, неаккуратного в эмоциях командира просто верх наслаждения. Как при факте обильного опыта в изощрённом убийстве, Хосок всё ещё может по-детски обижаться на людей не из-за чего, страшная загадка. Он даже сопит от возмущения как ребёнок, осталось только скрестить руки и топнуть ногой; но разительное отличие находится в том, что Хосок вполне реально может себе позволить прирезать Чонгука где-нибудь в безлюдном туннеле, раскромсать на тонкие слайсы и затопить этим же котельную. И так, на самом деле и случилось, если бы он не был отходчивым до безобразия (как иначе смог бы так долго общаться с Юнги?). — Чон Чонгук, — Хосок всё ещё стынет в проходе медвагона, выдавливая что-то наподобие улыбки или оскала так, что глаза исчезают недобро сверкающими щелками. — Как твоя рука? Болит? Чонгуку разве что чисто по-человечески интересно, что он успел сделать отдельно взятому командиру дна (слишком идеальное определение, чтобы не использовать его хотя бы за глаза), но вступать в открытый конфликт с человеком, который имеет право приказать тебе пустить самому себе пулю в лоб, не особо хочется. — Терпимо, — на подобную характеристику нечеловеческой боли Сокджин со своей медицинской точки зрения презрительно хмыкает. — Переживу. Хосок улыбается особенно умиротворённо, когда в несколько широких шагов оказывается перед Чонгуком, дружелюбно со всей дури похлопывая его по больному плечу. — Ну, этого мы тебе не обещаем, — стараясь не замечать сокджиновых оваций. — Что переживёшь. Чонгук кривится, скрючивая полурабочие пальцы, но сдерживается от ответных язвительных комментариев, тем более, ему внезапно кажется, что перед ним первый человек, с которым он теоретически мог подружиться. Мог, если бы не хотел убить, как и любого другого виновного или невиновного в чем бы то ни было. Хосок похож на либо вставшего утром не с той ноги, либо на вообще зря куда-либо вставшего, но никак не на обозлённого на жизнь, как, например, гиенистый Джин. На плече у него сиротливо маячит зелёный волосок, так что-либо Хосок завёл зелёную кошку, либо интересоваться у него насчёт Юнги не стоит ни на какую тему. — Не тормози, — Чонгук в мыслях пропускает момент, когда его начинают проталкивать к выходу. — Тебе нужно успеть получить табельное оружие до завтрака, иначе потом обломишься. За спиной обязательная сокджинова колкость о том, чтобы «малыши не шалили» и что-то ещё про «увидимся вечером», из-за чего у Чонгука бонусом парочка нехороших мыслей насчёт новой предстоящей рутины. Выбравшись на сырой подземный сквозняк, Хосок уже не кажется таким раздражённым, как минуту назад, он весь распрямляется и расслабляет напряжённые плечи. — Табельное оружие? — старясь идти с командиром наравне, что-то подсказывает, что плестись сзади не лучшая модель для поведения в его компании. — А винтовка или типа того? — Типа того… — смех у Хосока почти беззвучный, состоящий из гоняемого лёгкими воздуха. — Сразу видно, что ты ещё ребёнок. «Кто бы, мать его, говорил» — Чонгук думает настолько громко, что, кажется, Хосок слышит и откладывает страшную месть с доброжелательной улыбкой на потом. — Всё оснащение выдают только с рапорта на операцию. Или ты собрался с винтовкой туда-сюда по периметру красоваться? — Было бы перед кем. Чонгук понимает, какую ересь ляпнул, только по двум ямочкам, появившимся на щеках Хосока, и блаженному издевательскому блеску в глазах. И прежде чем успевает морально подготовиться к любому извращенному подколу, слышит: — Ой, не прибедняйся, Чонгуккииииии, — Хосок заходится припадочными смешками чуть ли не через каждый слог, а затем вовсе сотрясает своей звуковой вибрацией стены туннеля, когда Чонгук навешивается на него пинающейся и чертыхающейся массой. — Я всё…. ахаххахзахз, …. видел, ахахахсука, как вы там с Джином… Эхо фейерверком несётся вперёд, пока Чонгук, спотыкаясь, вприпрыжку бежит за удирающим Хосоком, который взрослый и серьёзный командир, отдающий приказы, зачастую решающие судьбу мира. — … ахахахаххзхах, бля, за ручки держались. Жениииих и невееееста, тили-тилиии…. Чонгук смеётся тоже, хотя до этого совсем не умел. — ТИЛЛИ-ТИЛЛИ ТЕЕЕЕЕЕСТООО!.. Где-то далеко позади захлопывает дверь вагона Ким Сокджин и незамедлительно отчаянно прикладывается лбом к горизонтальной поверхности стола. И, вроде бы, тоже смеётся.

~~~

Чимин то и дело неосознанно перебирает одной рукой мягкие и блестящие после краски волосы, они приятно лоснятся между пальцев. Губы покорно поддаются длительному истязанию, уже до неприличия исходясь трещинами и кровавыми потёками, отпечатывающимися на зубах. Язык под слоем солёного и гадкого, чего Чимин так же успешно не замечает. В дурацких журналах пишут, что монотипия успокаивает, и Пак взаправду думает о том, чтобы начать вязать или хотя бы вышивать крестиком: и нервы подлечит, и обеспечит весь отряд, например, носками. Он бы, безусловно, подошёл к этому делу со всей серьёзностью, как и всегда, никто бы никогда не остался замёрзшим, а Чимин никогда — нервным. — Ещё долго собираешься возиться? — спрашивает перегнувшийся через барную стойку парень. — Меня, конечно, не особо колышет, но открытие бара через полчаса, а ты с этими картами и бумагами на всю площадь моего рабочего места вообще не катишь на тематический интерьер. У Сонгю глаза диаметром не больше одного миллиметра (в удивлённом состоянии два с половиной), но даже так, каким-то мистическим образом, по их отблеску читать настроение хозяина легче, чем по выражению лица. — Не сбивай меня, пожалуйста, иначе я точно задержусь, — и отмахивается своей умилительно аккуратной ладошкой. — Это всё, что есть? Всё-таки Чимин профессионал и может себе позволить уметь сходить с ума и работать одновременно, он царапает немного отросшими, но ухоженными ноготками по пергаменту сводок и статистик, даже не поднимая глаз на карту — помнит наизусть каждый символ, хотя изучал ее минут пятнадцать от силы. — Вот здесь, — всё ещё не отрываясь от таблиц, он точно показывает пальцем точку на карте. — Вот здесь, говоришь, остались последние запасы dth-066? В каком количестве? — Насколько знаю, — звон бокалов, которые один за другим протирает Сонгю, — кубов так тридцать, но я лично не видел, а только слышал от знакомых с чёрного рынка, которые на всё это дерьмо передёргивают члены денно и нощно, но никак не заполучат. — Я бы попросил, — Чимин откидывает листки, навсегда отпечатанные в чертогах памяти. — Это точно не та информация, которую мне будет приятно держать в голове. — Метафора поэта, — как бы ни причём пожимает плечами бармен. — Кстати говоря, с чего это вдруг? Чимин чуть больше усердствует в удивлении, чем нужно, только ради того, чтобы не переспрашивать вслух. Он поспешно натягивает лёгкую куртку — осень в прохладном ветерке в узких пробелах между высотками — как же приятно сбросить громоздкую полевую форму и укутаться в гражданское (будто бы живёшь нормальной жизнью, а не строишь планы по её уничтожению). — Я спрашиваю, с чего это вдруг благородный каштановый? С человеческим цветом волос я вижу тебя впервые, это, что, депрессия? — речь Сонгю тянется так же безразлично, как если бы он интересовался погодой. — Или ты подружку завёл? Ах, да, я же забыл, у вас там царство сугубо мужских гениталий. — Ха-ха, — Чимин салютирует, оборачиваясь только в дверном проеме, чтобы посмотреть на то, как Сонгю поджигает один листок за другим, сметая пепел в мусорное ведро. — Из чистейшей благодарности, так и быть, никому не расскажу, что ты только о гениталиях и говоришь. В уголках глаз Сонгю собираются мелкие складочки — улыбается.

~~~

Чимин смотрит на наручные часы слишком долго, чтобы отсрочить время (какой-то замкнутый круг выходит). До того, как он должен вернуться на базу из Верхнего Мира, ещё несколько часов и он вполне успевает сделать задуманное. На самом деле, нет ничего странного в том, что после долгих лет вербовки, когда он наконец-то стал разведчиком и получил право подниматься наружу без рапорта, то всё равно ни разу не проведал старый дом и не навестил полку с прахом отца. Чимин даже такую мелочь сделать не может, поэтому стоять сейчас перед домом Чонгука (всего в квартале от его собственного), невыносимо до влажной щекотки под веками. Никак не избавиться от чувства, что он выглядит, как последний кретин, с этим полузавядшим букетом маргариток в мятой от крепкой истерической хватки серебристой обёртке. Но ещё хуже Чимин будет ощущать себя через минуту, когда подойдёт к опечатанной парадной двери. Он не знает, где находятся полки с прахом четы Чон, иначе пришёл бы сразу туда, но дом, где когда-то умел смеяться маленький ещё живой эмоциями Чонгук, для раскаяния тоже пойдет. Их убили сразу после того, как был завербован Чонгук, убили случайной дорожной аварией, если верить новостной сводке. Чимин узнал об этом в тот же вечер. Ещё за несколько часов до того, как случилась авария. Он знал и тогда, когда только подумал о том, чтобы спасти Чонгука из толпы. На ступеньках вянут маргаритки, скукоживаясь каждым маленьким лепестком в пыль, а Чимин думает о том, что это его последнее сожаление. Потому что так или иначе умрут все. И когда это случится, букетов уж точно не хватит.

~~~

Компактный пистолет оказывается довольно-таки тяжелым, чтобы вместе с кобурой оттягивать ремень штанов. Но даже так Чонгук не многим больше чувствует себя весомее. Особенно когда наблюдает то, как искромётно изображает имбецила перед другими Хосок. Его громкий натянутый говор слышно в радиусе нескольких километров; действие превращается в искусство тогда, когда ровно за тридцать секунд речи, Чон успевает, жестикулируя, сбить поднос мимо проходящего солдата на одного из главнокомандующих и обильно обплевать слюной в извинениях другого. Чонгук решает, что Хосока можно и не убивать, когда видит искажённые облапошенные физиономии военных мужланов вокруг. Как у того хватает мужества играть законченного кретина от звонка до звонка — вызывает уважение. Хотя логичнее было бы из того же уважения всё-таки Хосока милосердно убить. — Слышь, тут свободно? — над мирно ковыряющимся в своём завтраке Чоном возникает груда в стиле милитари. — А? Чо? — Чонгук так и не дожёвывает, позволяет целому куску каши вывалиться изо рта на стол с гадко-пошлым шлёпком «чпоооооок». — Садись, братан! Милитари-стайл смотрит брезгливо и спешно пятится. Потом Чонгук ещё ни раз услышит в свой адрес: « — Ууууу, это же тот самый единственный выживший новобранец, которого позорно подстрелили ещё в самом начале операции. Он благодаря этому только и выжил. Прикинь, кажется, теперь контуженный. — Вот это жесть. Они там в своём дне все сумасшедшие ублюдки». А пока Чонгук надпивает горячий травяной чай, бегло думает «совсем не то, о чём мечтали мои родители, если вообще мечтали» и отрешённо выплёвывает случайно попавшую в рот заварку. Вместе с незамеченным инородным цветком — маргаритка.