DN-0

Техён не случайная жертва, он – закономерный результат. Ни больше, ни меньше, чем положено ожидать. Он здесь, прикованный к больничной койке, как дикий подстреленный зверь с гноящимися от капканов ранами, не потому что тогда Чонгук его бросил и не потому что из-за бедности и голода пришлось уйти в DN. Он просто родился. Его существование – первоисточник ошибки. Это первое и самое главное, чему учит Юнги. Остриженные волосы электризуются пучками, делая Техёна на вид чуть более безумным, чем в реальности. Зрачки, будто застывшая после извержения лава, заслоняют собой радужку – всепоглощающий чёрный колодец вулкана. Больше не выламывается под жуткими углами, он только смотрит, истрачивая максимум энергии на приглушённое дыхание. Распластанный на подушках - точь-в-точь наспех сшитая тряпичная кукла - он чередует хрипы с сосредоточенным сопением. Из-за новой стрижки видно оттопыренные уши, левое из которых алое (когда лежал на том боку, примял). Обычно Юнги просит, чтобы у света прикручивали яркость, когда он наведывается в гости, но даже так ему требуются минуты, чтобы привыкнуть и растереть слезные железы до раздражения. - Тебе нужно становиться на ноги, - Юнги такой же размазанный по соседней койке, уставший и колючий. – Ты теряешь форму. Техён и без того давным-давно размыт за пределы контуров. Он даже не пятно. - Как там Чонгук? – не голос, а инородный выплюнутый ком; Ким слишком много молчит, чтобы не разучиться складывать слоги вслух. Юнги ещё в прошлый раз успел высказать предположение, что, на самом деле, Техён уже сдох, а то, что происходит сейчас - результат беспрерывного вращения проглоченной пластинки. Это была шутка, возможно, не обделённая крупицей правды, но всё-таки. У Техёна действительно что-то там застряло поперёк горла и теперь до удвоенной бесконечности насвистывает вверх по гландам: «чонгукчонгукчонгукчонгукчонгук». - Всё такой же живой, как и в прошлый твой вопрос, - Юнги разворачивается на спину, скрещивая руки. – И вряд ли ты сможешь придушить его подушкой в ближайшее время. - Я не хочу… душить его. - Как и тех выживших вместе с тобой не хотел? Как у тебя силы только нашлись, после всего пережитого? Аж за душу берёт, – Юнги срывает взгляд с потолка в пустоту. – Ты мне так и не сказал, зачем убил их. - Я не знаю. Юнги кривляется на манеру «а что ты вообще знаешь?» и ещё плотнее скрещивает руки. Его зелёные волосы в белоснежной обивке вагона становятся совсем неоновыми, как вывеска дешёвой забегаловки. Если спрашивать об ассоциациях у Хосока, то он бы скорее упомянул «бордель в полночь на центральной улице», а если поинтересоваться у Сокджина, то «слабый огонёк из окон крематория». И оба оказались бы правы. Юнги никогда не бывал ни в забегаловках, ни в борделях (спросите лучше об этом у Хосока), ни в крематориях. Он не нуждается ни в пище, ни в шлюхах (Хосок?), ни в пепле. Продолжая тему воспалённого недосыпом мозга, Техён как раз таки похож на сожженную шлюху, подброшенную в мусорный контейнер возле чёрного выхода придорожного кафе. Выходит настолько уморительно, что Юнги посмеивается, от чего Техён мелко вздрагивает. - Вы с Чонгуком, к сожалению, не можете сейчас умереть, - и Юнги как будто бы ощутимо сожалеет. – Нечестно получается совсем. Почему вам можно, а остальной мир должен продолжать страдать? - Это жестоко, - под веками у Техёна полощется бассейн Северно-Ледовитого. - А ты безответственен. Сначала Юнги поднимается на локтях, кряхтя, как глохнущий паровоз, а затем совсем скатывается с койки, оказываясь на корточках рядом с притихшей Техёновской оболочкой. - Знаешь… Это глупо, раз ты уже взломал Энигму, пытаться её обратно запечатать. - Ничего я не взламывал. - Техён, зачем ты задушил выживших вместе с тобой новобранцев? - Я не знаю. Вздох тяжёлый, оседающий вместе с пылью. - Зачем тебе убивать Чонгука? Он, конечно, говнюк, но всё же… - Я не хочу убивать Чонгука. - Да-да, я знаю, ты не хочешь кого-либо убивать. Но всё равно умереть с ним собираешься. Думаешь, Чонгук так просто на это согласится? Да он же бросил тебя как раз по этой причине, успел забыть? Когда-то у Юнги с Хосоком была общая собака. И Мин частенько почти точно так же, как и сейчас с Техёном, садился над ней и остервенело тыкал носом в свеженассаную лужу. «Кто это сделал? Кто, я тебя спрашиваю, тупая псина?», как будто она в самом деле могла ответить. Пока в итоге Юнги не сдал её обратно в приют, а Хосоку сказал, что бедняжку сбила машина. - Он глупый… И не понимает, что так будет лучше, - окончания слов Техён комкает в подушку. – Ну, ничего, я о нём позабочусь. Это ничего страшного. - Как и о тех задушенных позаботился? Прежде чем встать, Юнги почти нежно гладит онемевшего Техёна по голове и решает, что двух метафор в лице сгоревшей шлюхи и невоспитанной собаки с него сегодня хватит. - Техён, ты один из немногих, кто не болен чумой, которую в учебниках по биологии за начальные классы называют «инстинктом самосохранения». Ты эволюционировал и теперь понимаешь, насколько бесполезно существование человечества. Это дар, которым нужно пользоваться, а ты поступаешь, как последний эгоист. Не хооочууу, не знаааююю, - Юнги басит на искаженный плаксивый манер. - Как глупо. Техён окончательно зарывается в простыни, надламывая пальцы об обстриженную черепушку, но Юнги всё равно знает, что тот слышит. - Я не жестокий и разрешу вам спокойно умереть, даже если Чонгук будет номинально против. Но только после того, как вы оба мне поможете и хоть раз в жизни сделаете что-нибудь полезное. Когда он выходит из медвагона и лениво перешнуровывает берцы на рельсах перед длинной пешей дорогой, то отдаёт приказ о том, чтобы держать Ким Техёна в полнейшей темноте до его следующего прихода. Через неделю.

~~~

Чонгук уступает Хосоку несколько шагов вперёд, не потому что просто очень устал, а потому что уже не может делать вид, что не устал. Земля под ногами сливается в один гористый монолит, и Чон вот-вот будет способен споткнуться даже об пылинку. В подошву как будто вкрапили титан первой пробы. А он даже не тренировался сегодня - на это Хосок сказал своё предельно загадочное «позже» и прогнал Чонгука по всем заплесневелым и сырым закоулкам Станции и примыкающих к ней туннелей. - Походу Сокджин переборщил с обезболивающими, когда тебя откачивал, - лицо Хосока не разобрать, даже если бы он шёл рядом, вокруг тьма кромешная. – Ты похож на субпродукт. - Очень изящное сравнение, - Чонгук на секунду представляет себя обмотанным кишками свиньи и подавляет пару волн подступившей тошноты. – Нет, серьёзно, ты мастер поддержать. - Как переживёшь пару-тройку перепалок Юнги и Джина, ещё не так научишься выражаться, отвечаю, - Хосок снисходит на более медленный шаг и закидывает руку на больное Чонгуковское плечо из чисто дружеских соображений, так же по-дружески похлопывая по нему. – Но вот лично от меня фраза: если не прекратишь выебываться и корчить кислую мину, то я тебя на говно переведу. Окей, друг? Если бы в метро водились сверчки, то непременно тут же закатили длинную серенаду из своего фирменного неловкого «цвиринь-цвиринь». - Фууууух, - Чонгук закатывает глаза совсем не манерно, но около того. – Как хорошо, что ты это сказал. А то когда руку закинул, я уже подумал, что собрался ко мне подкатывать. Хосок всем своим возмущённым естеством отскакивает в сторону, наглядно проталкивая в глотку два пальца и издавая звуки, напоминающие блеющего ламантина. Наверное, тем, кто находится по другую сторону туннеля, этот отзвук кажется ещё более занимательным, чем Чонгуку, который настолько устал, что даже заржать толком не может, а только скрипит грудной клеткой. - Вот знаешь, - пришедший в себя после глубокого потрясения Хосок. – Я тут вспомнил. Была у нас с Юнги собака… - Прости, у вас с Юнги? - И имя у неё ещё такое было идиотское – Сахар. - Что?... - Ну и, в общем, она была не очень воспитана и любила ссать у нас в квартире по углам. - Ты сейчас серьёзно мне это рассказываешь? - Так вот она была той ещё стервой с неконтролируемым мочеиспусканием, но как оказалось, вполне в моём вкусе. Я любил эту собаку. Она лизала мне пяточки после душа. Хосок резко останавливается, оттесняя Чонгука к правой стене туннеля, и тот старается не думать о том, что если вдруг придётся защищаться, то он окажется в смертельном меньшинстве сил (даже если бы не трижды проклятые ранения и Сокджиновские уколы). Поэтому всё, что может Чонгук это туповато улыбаться и пятиться назад, пока его куртка окончательно не сминается в кулаке Хосока. - Потом Юнги сдал псину обратно в приют, а мне сказал, что её сбила машина. А когда я тайно туда рванул, чтобы забрать, то оказалось, что Сахар уже усыпили. - Очень… грустно, - Чонгук встаёт на цыпочки следом за задранной курткой. – Но я-то тут каким, блять, боком? - Нууу…, - Хосок пожимает плечами. – Никаким. Я просто историю рассказал. И толкает. Чонгук на низком старте, чтобы врезаться в твёрдую стену туннеля и пересчитать ей каждый позвоночник, может даже размазать затылок вязкой красной жижей вперемешку с толчёным мозжечком, но в процессе понимает, что летит как-то слишком долго; мимо шуршат пластиковые ленты, царапая лицо, как в ангарах супермаркетов. И вместо того, чтобы распластаться по вертикали, он падает прямо на больную руку на горизонталь. Боль брызжет едкой кислотой в глаза. Полностью не контролируя происходящее, Чонгук думает, что слышит смех самого Господа Бога (а чем ему ещё там на Небесах заниматься?). Но тут же припоминает, что он атеист; тем более это оказался всего лишь из ниоткуда взявшийся Джин, который учтиво над ним склонился, оплевав неистовым припадком хохота всё лицо. - Ты бы себя видел… ахахахха… честное слово… ахахха, - Джин показательно чередует каждое слово со своим послоговым «ах-ха-ха», чтобы до Чонгука наверняка доходчиво дошло, как всё было смешно. – Грации как в акте совокупления двух наркоманов, ну знаешь, когда один импотент, а другой постоянно блюёт в процессе. Вот так ты примерно выглядел, только не блевал. Свет прожекторных ламп, хоть и пригашенный, с непривычки бьёт по сетчатке. И всё, что удаётся рассмотреть Чонгуку, это собственный рукав куртки, которым он заслоняет глаза. - Бля, прости, чувак, я не думал, что ты прям так красиво навёрнешься, - судя по степени громкости, Хосок тоже присел над ним. – Я вообще не со зла. Всё ещё не издавший ни звука, Чонгук, наконец-то, в состоянии убрать руку от глаз, щурится то ли от праведной злости, то ли всё ещё не привык к освещению. Джин и Хосок ну никак, даже навскидку, не дотягивают до святых ликов, поэтому можно не беспокоиться и… …сквернословить, как адовая тварина. - Сахар, блять, ты сказал?! – Чонгук хватается оставшейся рабочей рукой за плечо Хосока, чтобы хоть как-то подняться, но вместо помощи, тот валится поверх и без того раскатанного парня. – ДА НУ КАКОГО ХРЕНА, МАТЬ ТВОЮ!? - Окей, беру свои слова назад, - голос Джина попятно отдаляется. – ВОТ ТЕПЕРЬ это похоже на акт совокупления двух наркоманов. В попытках встать, кости Хосока больно бьются о жертву. А Чонгук именно сейчас думает, что скучает по Техёну. И только поэтому начинает смеяться.

~~~

Чонгук ощущает себя натуральной личинкой, прогибаясь дугой вместе с изгибом проломленного дивана, закутанный во всю кипу грязных и не очень шмоток; самые зловонные и потные, он сразу же запихнул себе под ноги, а во что почище замотался, как в кокон. - Пиздец у вас тут холодно, ребята, - с его точки зрения видно всё, кроме входной арки, закрытой теми самыми производственными пластиковыми лентами под цвет стен. – Как в склепе. - А я смотрю, ты такой сразу разговорчивый милашка, когда под транквилизаторами, - рядом присаживается Джин, проверяя зрачки и чёрт знает ещё что. – Я почти в фанклубе. - Ты сказал, что это обезболивающее, - обеспокоенный голос Чимина ультразвуковой помехой на фоне. – Какие транквилизаторы? Он же не дикий зверь! - Мне было лень возвращаться на склад, у нас осталось тут только это. А вот насчёт дикого зверя не знаю, не знаю. Так что я ему на всякий пожарный медвежью дозу дал. - Ким Сокджин, ты злоупотребляешь. Юнги вообще не обрадуется, - новый низко-утробный голос в базе знаний Чонгука, он пытается приподняться и распознать носителя, но в черепной коробке как будто колокол при любом движении делает «ДЗЫЫЫЫНЬ» и глушит восприятие реального мира напрочь. Не то чтобы Чонгук не понимал, что вокруг него происходит, просто оно протекало мимо него, а ухватиться хотя бы за одно действие становилось нереальным. Но, по всей видимости, Сокджин лукавил насчёт медвежьей дозы, потому что постепенно омут оседал. Что-то распознавать на подкорке Чонгук начал как раз тогда, когда перед ним опустился высокий (может он таким казался, только потому что сам Чон лежал) по-армейски коротко стриженный парень. Рассеянный в пространстве Чонгук может рассматривать только что-то одно в лице напротив: яйцевидную форму, смуглый тон кожи, пухлые губы. Картинка рябит, пока окончательно не превращается в Ким Намджуна, который беззлобно улыбается и протягивает дымящуюся кружку. - На, парень, держи, оно совсем не поможет, но типа со всей заботой. Я когда был мелкий и кости ломал, то мне мать точно такое же какао делала. Чонгук одёргивается, когда со спины Чимин помогает ему перейти в сидячее положение, а Намджун тычет в ладони горячую кружку. Кончики пальцев электризуются теплотой об нагретую керамику; запах забит тонной сладости и молочной испариной, что моментально заставляет чувствовать себя лет на десять младше. В детстве Чонгуку ничего такого не приносили, когда он болел, его максимум - таблетки с какао-оболочкой, от которых язык мазался коричневым налётом, как будто дерьма нажрался, а не лекарств. По баллам крутости Намджун добирает до мессии, но Чон слишком долго тут находится, чтобы не заметить в нём то самое "я со всей искренностью позабочусь о тебе, но не скажу, что ты всё равно сдохнешь". До боли напоминает Джина, только у того "я учтиво буду напоминать, что ты сдохнешь, как мусор, а сам в тайне позабочусь, потому что я сентиментальная сволочь со своими принципами". - Кто вообще называет свою маму «мать»? – сквозь дымящийся пар, Чонгук видит, как вдалеке Джин отряхивает свой матрац. – Это напоминает тяжёлую детскую историю по Фрейду. - То есть тебе не приходит в голову, что я просто мог её чрезвычайно уважать? И у кого из нас тогда по Фрейду? - Он сейчас действительно сказал «чрезвычайно»? Чонгук благо успевает отдать надпитое какао со слабыми благодарностями обратно Намджуну. Сверху, перепрыгнув через спинку дивана и явно потерявшегося Чимина, обрушивается Хосок. Опять на больную руку, но едва ли до сих пор можно обращать на это внимание. - Дай я допью, - Чонгук только и может, что сползти вниз под ворочающимся со всё ещё горячим напитком Хосоком. – Кстати, если продолжите разводить срач, то я вошью вас вместо подкладки в этот диван, чтобы Чонгукки было удобно спать. Извиняй, друг, пока лишнего матраца нет, но мы разберёмся. - Поздравляю, - проваливаясь всё дальше под весом Хосока, Чонгуку кажется, что он вещает уже из-под дивана. – Вам удалось отбить желание задавать какие-либо вопросы всего за день. Хосок хлопает по плечу. В этот раз не по больному. И думает, что Чонгук, конечно, не Сахар, но он хотя бы не ссыт по углам. И вернуть его точно больше некуда. Юнги уже минут десять стоит по ту сторону арки, внимательно слушая.