DN-0

Из канализации несёт чуть хуже, чем от мешка с кошачьим трупом трёхдневной давности. Воздух спёртый, с явным перевесом гнили и грибка над кислородом в молекулярном составе. Звук протекающих труб действует примерно так же, как если бы Чонгуку вскрыли черепную коробку и ржавые капли долбили ему прямо по извилинам. - Если ты мне сейчас не объяснишь, куда мы идём, и сдохнешь, то выйдет хреновая шутка, - у Чонгука из-под ног доносится гадкий чавкающий звук прилипшей к подошвам слизи. Чимин именно в данный временной отрезок немного не шутник. Истекать кровью не весело. Истекать кровью, пока шаркаешь несгибаемыми ногами по слизкой зловонной канализации, в попытке не заблудиться и не подохнуть на руках у подростка, которому и без того сломал жизнь – вообще не смешно. Даже если посмотреть на ситуацию в целом (за исключением Йери, который минутой ранее трогательно споткнулся и упал лицом в лужу субпродукта, что, ладно, было достаточно забавно), то всё, мать его, очень грустно. - Если я соберусь умереть, то сообщу тебе первым, Чонгукки. А пока не скули и просто шагай за мной. На самом деле, было кое-что гораздо более занятное, чем их местоположение и дальнейшая судьба. Чонгуку было чертовски, мать его, интересно, почему он до сих пор знает меньше, чем жвачка, прилипнувшая к подошве Юнги. Какого такого лешего Чонгук даже планов и карт в глаза не видел, хотя бы справку о психическом здоровье того же Хосока, чтобы точно быть уверенным: они мир уничтожают или нарабатывают стаж в дурке. Впрочем, стоило бы задуматься, почему он вдруг решил выразить немое бунтарское недовольство именно сейчас, а не, допустим, с самого начала вступления в отряд. И не нужна ли ему самому такая же справка. - Надеюсь, вы знаете, что делаете, парни. Чонгук раздражённо скашивает взгляд на идущего рядом мужчину с затопленной кровью номерной повязкой, кажется, его зовут Муём и выглядит он уж точно не лучше Чимина – идентично раздробленная пулей правая рука, но бонусом пара выбитых зубов, из-за чего его мужланский уверенный говор вылетает с сопровождением свиста. Ему вполне хватает духу делать вид, что он позволяет собой командовать двум желторотым юнцам из позорного нулевого отряда. Притом, Чонгук готов поклясться, что видел его залповые рыдания и разводы мочи на комбинезоне, когда вытаскивал за шкирку из-под шквального обстрела. Хотя Муём похож на человека, который обязан сблевать в течение пяти минут, он всё равно вызывает больше доверия, чем оставшиеся: совсем позади чуть ли не всем телом по сточной земле шаркает Йери, выгребающий на себе молодого парнишку, подающего неуверенные признаки жизни. Мальчишка еле тянет на шестнадцать лет от роду, на его блаженно бессознательном лице можно прочитать слой за слоем грязь, пот, слёзы и запекшуюся чужую кровь – нежеланные трофеи. Едва ли он будет считать себя героем, когда проснётся. И если проснётся, потому что перед отключкой он подавал разве что признаки контузии и глубочайшего шока. Зачем его так самоотверженно (при неимении исходных благородных качеств) тащил на себе Йери, который продолжал стабильно спотыкаться и полосовать землю собственным лицом, вообще непонятно: то ли он решил побыть настоящим врачом перед смертью, то ли его тоже по-братски контузило. Но Чонгук искренне благодарен за это, вертя центрифугой в голове фразу Чимина, шёпотом сказанную, как только они спустились в канализацию: «Если кто-нибудь из них откинется по пути, то лучше сразу начинай думать, как нам их разделать по частям и где прикопать, чтобы не нашли и следа». Для полной завершенности сегодняшнего дня расчленение трупов, учитывая общую композицию, чудесно вписывается, но Чонгук не ценитель подобного искусства от слова «совсем». - Конечно, мы, блять, знаем, что делаем, так что, пожалуйста, умолкни. По всей видимости, у Чимина вместе с кровью вытекают остатки вежливости и дружелюбия. Серая маска лица превращается в холодный пот и оскал раненого пса. Но даже так он шагает впереди, не забывая нервно оглядываться, проверяя месторасположение и состояние Чонгука, словно мать-наседка. - Мы можем идти быстрее, ради Бога, или тут никто не хочет выжить? – голос Чимина всё ещё тонкий и совсем юношеский, но сейчас впервые звучит угрожающе. Едва ли это вызывает достаточный объем уважения, чтобы Чонгук нашёл в себе силы заткнуться: - Чимин, у тебя прострелена рука и, только не спорь со мной, сотрясение мозга. - Спасибо за охренительно уместную информацию, боец Чон! - И я вообще в душе не осознаю, как ты стоишь на ногах. - Это всё? – Чимин пялится в информационный браслет на запястье больной конечности; видно, как под ручьями пота пульсируют вздутые венки на его висках и шее. - Нет, мы не можем идти быстрее. Да, теперь у меня всё. Эхо давит тисками, словно комната со сдвигающимися стенами. Чонгука уже давно тошнит, и если это не скомканный в ничто желудок лезет вверх по глотке, то можно будет удивиться. «Ккааап-ккаааап» вторит само себе. Чонгук зеленеет от гнева и рвотного рефлекса одновременно. Куда сблёвывать желчью он и без того знает – Чимин остановился оловянным солдатиком совсем близко. - Мы пришли. Пак указывает на невзрачную ржавую лесенку, начинающуюся с середины пространственной вертикали, вверху в темноте должен быть люк наружу. И Чонгук, честное слово, обнял бы Чимина, похлопал по больному плечу и сказал «как хорошо, что всё закончилось». Только после этого пришлось бы либо истерически засмеяться, либо разрыдаться в щепки, а Чон не фанат обоих агрегатных состояний. Тем более он сейчас занят. Крайне запряжен решением проблемы: сможет ли он до конца следующего дня затащить на себе каждого вверх по этой грёбаной лестнице, до которой нужно при любом раскладе допрыгивать. - Дурацкий план, - непрошено замечает всё ещё не сблевавший Муём. - Не так, - Чонгук всё-таки находит, кого похлопать по больному плечу. – Хуёвый план. И Чимин наконец-таки находит ответ на вопрос, так долго мучивший его трепещущее чувство вины (интереса). Он, подпрыгивая на дрожащих от усталости ногах, хватается левой рукой за перекладину и, скрипя зубами, подтягивается. Винтовка стучит по металлу лестницы, но получается расслышать только шум плывущего вокруг обморочного пространства. Чтобы отодвинуть в сторону люк нужно не так уж много сил, но для этого Чимину приходится пропихнуть орущую нечеловеческой болью руку за прутья, еле удерживаясь на весу, а здоровой со всей отчаянностью надавить на железную крышку. Пропихивая в дыхательные пути свежий воздух полуночной улицы, Чимин точно знает, почему Чонгук каждый раз выживает – потому что он придурок. - Вообще-то это и я мог сделать, - слышится снизу. «Вот же Чимин придурок», - думает вслед сказанному Чонгук.

~~~

Информативный блок на запястье говорит, что сейчас ровно два часа ночи; не так уж и долго они шли, хотя казалось, что чуть дольше вечности. Фонари пробивают на вылет своими жёлтыми уродливыми пятнами света, после длительный прогулки (жизни) под землёй. Аккуратная улочка спального района с домино-рядами уютных домиков леденеет, будто тут открытый космос и полнейшая антигравитация. По крайней мере, Чонгук не может с точностью сказать, чувствует ли он так один. Ведь едва ли чёртов Пак Чимин шевелит остатками совести, когда подводит свою искалеченную группу к одному из множества домов. Одним из множества оказывается дом Чонгука. - Зачёт, - кривая недоухмылка тянется стальной леской вверх. – Слышь, Йери, похлопай за меня, а то у меня руки заняты этим контуженным. Забавнее всего, что у Чимина и тут хватает стыда, чтобы невинно проморгать цунами из Чонгуковской желчи. - Это не я придумал, я же говорил. - Нет, запереться в МОЙ дом только ты мог придумать, кусок говна. Чонгуку даже смотреть на Чимина не надо, чтобы знать, насколько он прав. Перед глазами всплывает довольная расплывшаяся в праведном наслаждении рожа Юнги, когда он слышит подобное предложение – тут и выдающейся фантазии не надо. Незапланированное уважение к Йери материализуется из атмосферы, когда он действительно тихо, но всё-таки отчетливо хлопает. Чонгук повторно жалеет, что сейчас у него с плеч свисает полая шкура безымянного бойца (ощутимые предпосылки к расчленёнке всё ещё маячат в воздухе), так бы он не оставил за собой право дать пять вовремя подоспевшему медбрату. Чимин хмурит брови (на что он точно не имеет ни малейшего права), заглядывает в окна соседних домов на наличие плотно сомкнутых штор и взаправду начинает на всех шипеть, прикладывая палец к губам. - Закройте свои идиотские рты!.. – Чимин хмурится, даже когда еле слышно звенит ключами, выуженными из кармана комбинезона. – Кому не нравится, будет ночевать на коврике. У Чонгука во рту явно что-то пропало, он со всем присущим отвращением вздёргивает верхнюю губу и проводит языком по нёбу, ощущая налёт истинного презрения ко всему живому и движущемуся в радиусе километра. Легко подбрасывая сползающий со спины мешок костей из бессознательного парнишки, Чон пропускает вперёд кряхтящего Муёма. - Это действительно твой дом? – Йери придерживает дверь для Чонгука, отсвечивая шарами по-прежнему перепуганных глаз поярче фонарей. – Ты здесь жил раньше? - Типа того. Внутри воздух ожидаемо другой – с фантомным отпечатком формалина где-то далеко отсюда гниющей четы Чон. Если бы их сын знал, что они на самом деле были кремированы, то он бы наверняка почувствовал тут запах праха, который весьма прозаично смахивает на обычную пыль. - Жил здесь. Когда-то. Чонгук по давно умершей привычке неосознанно вытирает подошвы об напольный коврик. А затем понимает, что только что сделал, и, не пережёвывая, глотает последний умерший в нём кусок человечности, с этого самого момента начиная гнить изнутри.

~~~

- Не наедайся слишком, может стошнить, - говорит в пустоту Чимин, хотя реплика изначально предназначалась для Чонгука. – Завтра не менее хреновый день, но так накидываться на еду тоже не стоит. У Чонгука наконец-то не заняты руки, так что он без зазрения совести в состоянии показать средний палец и даже не оторваться от активного пережёвывания внушительного кинг-сайза сэндвича. Тут явно было всё подготовлено заранее: еда, спальные места рядами в гостиной (на одно больше, чем понадобилось), сменная гражданская одежда разных размеров. Скорее всего, дом даже не был выставлен на продажу, потому что все личные вещи остались на своих местах, в том числе и традиционные семейные фотографии в рамках, которые Чимин не побрезговал развернуть к стенке. Должно быть, чтобы не ранить психику бывшего хозяина. - Миленько, - неразборчиво говорит Чонгук, так и не прожевав здоровенный кусок хлеба, заглатывая его, как утка. В копчик сидящего на спальном мешке Чона размеренно сопит Йери, который преданно свернулся калачиком под боком. Им обоим понадобилось меньше всего медицинской помощи. Чимину повезло чуть меньше – огнестрельное на вылет, хотя кровь и остановили, но выглядел он сейчас хуже трупной личинки. Оставалось надеяться, что он не схватил сотрясение, иначе придётся заподозрить его в нечеловеческой силе воли. Храпящий в стенку проспиртованным кислородом Муём сорвал джекпот в виде пули, приютившейся в простреленном плече. Йери вытащил её за считанные минуты: наработанное мастерство и дичайшее желание провалиться в лечебный для психики сон. Легче бойцу от этого стало, возможно, на миллиграмм; хорошо, если завтра он встанет хотя бы примерно похожим на человека. Вот тот, кто, скорее всего, не поднимется ни завтра, ни когда-либо вообще – парнишка, дыхание которого можно расслышать только при помощи слухового аппарата. - Как ты думаешь, он проснётся? – Чимин беспокойно поглядывает в сторону обморочного, будто бы не планируя сейчас, как именно спрячет его пока ещё не труп завтра. – Почему ты вообще вытянул именно его? - Ты сказал спасти кого угодно, я и взял кого угодно, - Чонгук вскидывает брови, искренне недоумевая. – Чем тебе не «кто угодно»? - Не самое лучшее время ты выбрал на меня злиться и язвить, как тупая малолетка. - Не самое лучшее время ты выбрал, чтобы появиться в моей жизни, как хренов всадник апокалипсиса. Чимин кривится, словно съел протухшее яйцо, а потом размазал его же остатки у себя по лицу. - Ты знаешь, что я сожалею. Ты же это знаешь. - Ага, но надо же на кого-то злиться, а то вконец с катушек съеду, - Чонгук медленно сползает на пол, окончательно набив желудок бутербродами. – А я и без того уже далеко не в себе. Часы тикают особенно жалобно на отметке половины четвёртого утра. Совсем чуть-чуть и зашторенные окна лизнёт зябкий рассвет. Чонгуку кажется, что если он сейчас уснёт, то вряд ли найдёт в себе силы проснуться. - Завтра в час пик нам надо будет опять протолкнуться в метро, затем пройти квартал до крайней точки на карте, где расположен заброшенный вход в подземку на станцию Центра Подготовки Новобранцев. Ну, той самой, ты должен её помнить. Чонгук кивает. Само собой, он помнит. Ведь там до сих пор сквозной ветер завывает именем Ким Техёна. Одна большая станция-эпитафия. - Сейчас там не сезон и никого на месте нет, так что мы прошмыгнём незаметно по туннелю прямо к нашей пещере, - Чимин прочерчивает невидимую траекторию коротенькими умиляющими пальцами в воздухе. - Почему не сразу на Центральную Базу? Чонгук не особо заботливо отпихивает гулко сопящего своим неизменно аккуратным вздёрнутым носиком Йери, чтобы самому влезть в спальный мешок и застегнуться по грудь. Ответа на заданный вопрос он так и не дожидается, зато, перед тем, как окончательно провалиться в вязкую бездну сна, озвучивает новый. - Почему ты пропал, Чимин? И тогда Пак произносит свои самые честные слова за прошедшие пять лет: - Моего отца завербовали. Он ушёл из дома, и я почти год жил один на найденные сбережения, никому не рассказывал, даже тебе. Я не знал, что происходит, но очень боялся, что меня могут отправить за Стену, как сироту. Думал, что если буду заботиться о маленьком одиноком, но заносчивом мальчишке, даже если тебе оно и не надо было, то Бог позаботится обо мне. Но тогда пришёл Юнги и сказал, что мой отец - террорист. И что он умер, потому что был неудачником. Чонгук тактично не дышит, чтобы услышать Чимина наверняка. - А потом Юнги задал вопрос. Он спросил: «А ты неудачник?». И я ответил: «Нет». Вроде бы примерно в тот период я подумал о том, что Бога не существует. Хотя сейчас мне кажется, что я скорее начал считать Богом Юнги. Чон разворачивается на спину, чтобы в темноте видеть только потолок. - Я думаю, что действительно имею право уничтожить мир, раз он когда-то уничтожил меня. Ведь я не неудачник. - Проигравшие не всегда неудачники, - сипит уже в полудрёме Чонгук. - Чтобы выиграть, недостаточно всё делать правильно, - Чимин только сейчас замечает, как сильно у него болит плечо.

~~~

Чонгук находится в отключке (трудно назвать это состояние сном) от силы час, что приходится весьма кстати. Разлепив цинковые веки вместе с рассветом, он тихо крадётся к безымянному мальчишке, заранее зная, что именно найдёт на его месте. Его труп, почти без единого повреждения или ранения, оказывается легче, чем когда Чонгук точно так же нёс на спине более одушевленную версию тела. Сначала Чон с час роет глубокую яму на заднем дворике среди любительской, заросшей сорняком, оранжереи покойной матери. Приходится усердно стараться, чтобы успеть до всеобщего подъема, но у него получается. В яму неотёсанным мешком летит сначала мальчишка, а потом винтовки и оставшаяся военная форма. Чонгук смахивает пот. Не слёзы. А затем сидит в своей старой комнате на втором этаже, рассматривая единственную неубранную фотографию на стене, где он совсем ещё мелкий сидит на асфальте и ревёт над содранной коленкой, а рядом стоит Чимин, успокаивающе обнимает, хотя и смеётся, зараза.

~~~

- Дом, милый дом, - Чонгук не удерживается, чтобы не сказать это, когда спускается в подземку. – Не думал, что когда-нибудь скажу подобное, но я скучал. Совсем уже цвета цемента Муём только сдавленно стонет, наконец-то имея возможность опереться на Йери; всё время до этого, пока они передвигались по людным улицам, приходилось держать себя в руках и быть похожим на живого. Чонгук выжидающе поглядывает на Чимина, но тот даже тогда не снисходит до выказывания своего предобморочного состояния. Он только и делает, что остаток пути подгоняет всех, ссылаясь на «осталось совсем чуть-чуть, ну же, ребята». - Мы сначала в штаб-квартиру, чтобы не поднимать лишнего шума на Станции. Передадим через кого-нибудь из наших о том, что произошло на операции, а сами получим нормальную медицинскую помощь и отдохнём, - он говорит дружелюбно настолько наигранно, чтобы Чонгук распознал подвох, но тот в таких подсказках уже давно не нуждается. - У нулевого отряда есть штаб-квартира? – Йери удивлённо вертит головой, будучи готовым принять вразумительный ответ и от Чонгука, и от Чимина, но своего так и не дожидается. Хотя, в принципе, ему отвечают, но позже, когда вдоль тела шуршат производственные в цвет стен ленты, софиты бьют по глазам и слышится громовое Сокджиновское: - ГОСПОДИ, ОНИ ЖИВЫ! БОЖЕ! МИЛОСТИВЫЙ! Чонгук может поклясться, что до этого ни разу не замечал за Джином подобной тяги к богохульству, но через секунду уже сам готов воззвать к Всевышнему, когда Ким мнёт его лицо своими кривыми докторскими пальцами и то ли всхлипывает, то ли издевается. - Живой? - Ты у нас врач, сам скажи. Чонгук отмахивается (и вообще ни разу не улыбается) от разлетающихся в убийственном диапазоне соплей, как может. А потом слышит выстрелы и звук двух падающих пустым грузом тел. Лужи крови под остатками Йери и Муёма расплываются, будто бы тянутся берегами к друг дружке. Красиво, наверное. По лицу Хосока, у которого в руках отдыхает умело отработавшее секунду назад табельное, подобного не скажешь, зато Юнги весь из себя выражает эстетическое наслаждение. Чонгук прекрасно видит, как абсолютно не удивляются Чимин и Намджун; замечает, что ни одна мышца не дрогнула на лице Джина, всё ещё пытающегося загородить собой обзор с момента выстрелов. Но он всё равно обязан спросить. - Какого хрена? Если вы мне сейчас не расскажете, КАКОГО, МАТЬ ЕГО, ХРЕНА, ТО Я… - Уверен, что хочешь слушать объяснения именно сейчас? – Юнги как-то даже для себя совсем нездорово хихикает. А потом Сокджин резко опускает руки и отступает в сторону, чтобы Чонгук не заметил его дрожащей нижней губы. Хотя скорее не для этого, а больше для того, чтобы Чонгук рассмотрел, куда именно сейчас тыкает пальцем Юнги. На Ким Техёна, который, кстати говоря, тоже улыбается.