DN-0

Здесь, за Стеной, когда потеешь, вместе с испариной над кожей поднимается налёт грязи; когда испражняешься, от собственной мочи несёт токсинами; а когда дышишь, воздух настолько грязный, что от дополнительного веса легкие в грудной клетке проседают сантиметров на пять. Это был один из тех самых баров, где в одном углу молятся, в другом – разливают дрянное пойло, в третьем – играют в бисер. Четвертого не было, иначе бы пространство замкнулось, что в таких местах непозволительно. Тут зловонные ошметки шлака дрейфуют между щиколоток чинных монашек, которые за тысячу вон отмолят твои грехи на год вперед. Тут распевают гимны давно несуществующих империй, а между куплетами прокашливаются прахом и перегарными атомными бомбами. Тут сидит Намджун. Трудно понять по своей воле или нет, трудночитабельно даже для десяти шотов текилы. Он, вырванный из материнского чрева подземки, даже в подобном окружении смотрится органично. Пустоте всегда найдется местечко. - Что вас тревожит? Намджун расчехляет дружелюбно-удивленную улыбку в ответ. Женщина перед ним находится как раз в той возрастной и ситуативной категории, когда непонятно, проседь появилась естественным путем, либо она как-то раз увидела чуть больше, чем смогла выдержать. Со временем одежды священнослужителей стали все больше и больше походить на рабочие робы, что можно найти достаточно забавным. Намджун и находит, рассматривая черно-белые складки, подолы которых стремятся слиться в единый грязевой колорит. - Вы выглядите обеспокоенным, хотя умело скрываете это. Вашу душу охватила смута. Пожалуй, именно так они и завлекают клиентов на свои благоговейные исповеди. Подойди даже к самому падшему сброду со словами «я вижу в тебе то, чего не видят другие» и тот польстится, высунет язык и карманы с последними монетками. У женщины глаза цвета болота, а зрачок – всплывший башмак утопленника. - Говорите так, будто можете мне помочь, - Намджун тянет внеочередной глоток пива, после которого вечером придется прочистить желудок, минимум, три раза. – Весь мир прогнил. Если она проговорит в том же русле еще хотя бы пять минут, то у Намджуна скоропостижно закончатся зазубренные наперед фразы душевно искалеченной жертвы. Как долго можно играть роль? Бесконечно долго, если ты среднестатистическая фантастическая тварь, у которой на каждый сезон специально подобранная рожа. Все равно, что одежки разные примерять. Но вы когда-нибудь пытались накинуть пальто на пустоту? Зато выпивка не закончится никогда, это же чертов бар. Если бы тут висело зеркало, то Намджун обязательно бы в него посмотрел, увидев парящий в пустоте пивной стакан. - Нам никто не поможет, - в голосе монашки нет ни уместной трагикомедии, ни покорности сумасшедшего; когда-то, возможно, с той же мелодией Намджуну пела колыбельную его мать. Он встаёт из-за барной стойки, чтобы сказать: - Я не хочу разговаривать. Здесь. Монашка соглашается. А ровно через три часа пятнадцать минут, после столкновения с кирпичной стеной, треснувший монолит её черепной коробки просачивается сквозь вполне себе материально существующие намджуновы пальцы. От верёвок с запястий все никак не пропадают красноватые следы и ссадины; от сквозного взгляда Чонгука под левой лопаткой бездонная дырка, в такую засунешь палец, а тебе его отцапает страшный монстр, который перекочевал из-под чей-то детской кровати почему-то в грудную клетку Техёна. Ким вздыхает в чашку с кофе, заваренном на пылевом осадке и трижды кипяченой воде (как будто это могло помочь). Они расположились в одном из центровых и соответственно самом грязном районе застенного города, когда-то здесь жил (и умер) сам Техён. Однокомнатная квартирка в подземном помещении ещё день-два и осыпается естественной смертью, если до этого её не разнесёт нарастающее безумие Чон Чонгука. Наверное, в этом могло бы быть зерно романтики, вроде как знакомства с родителями, но почему-то больше похоже на придание трупа странника родной земле. - Здесь несёт парашей, - уже третий раз за двадцать минут выплёвывает Чонгук. - Со временем привыкаешь и перестаёшь чувствовать, - если в чём Техён и разбирается, так это в помойной жизни, бесценный эксперт в плане смирения. – Ты просто не заостряй на этом внимание. - Оке-е-ей, - Чонгук как тот крокодил из сказки про Питера Пена, только он проглотил совсем не часы, а тикающую бомбу дальнего поражения. – Тогда о чём поговорим? Тут нет подвоха, Техён и так слышит после каждой буквы повторяющуюся строчку «мы сейчас либо подеремся, либо потрахаемся». - Ну, Техён, мне же надо заострить на чём-то внимание, - Чонгук не говорит, а скрипит зубами, имитируя речь. – Как ты вообще можешь пить это дерьмо? - Как ты можешь быть таким дерьмом? Отстань от мальчика. Благодарность к Джину за заступничество у Техёна в минусовом счете. Он не хочет быть спасённым от гнева, от чего бы ни было. Ему нравится, когда Чонгук на него злится, выпускает яд; с каждым надрезом должно становиться легче. Мальчик для битья с легкой руки превращается в мальчика для больной нездоровой любви, и каждый раз, когда Бог спотыкается, Чонгук любит Техёна. - Завали своё ненужное здесь ебало, - Чонгук говорит это даже как-то по-шекспировски, не оборачиваясь к предмету гонения, всё так же сверля взглядом дыру под левой лопаткой (своей?) жертвы. – Иначе придётся как-то рапортовать о твоем посмертно выебанном теле. Джин вскидывает бровь, но решает промолчать. Они за Стеной уже неделю, в течение которой поочередно выходили из подвала разве что за новой пачкой кофе и самокруток, которые вперемешку с травкой на каждом углу толкают оборванцы. Намджуна не видно с самого первого дня, когда он ушел в соответствии с планом. Джин уверен, что если каждый день будет подходить к стенам с линейкой, то окажется, что по ночам они сдвигаются всё теснее и теснее. - Кстати о рапорте… - Техён не уверен, можно ли ему говорить, но хуже уже вряд ли станет. – Я отправил последний ещё сегодня утром. Если что... Мне кажется, если Намджун не поторопится, то люди сверху начнут нервничать и что-то заподозрят. Это плохо, наверное… - Безусловно, плохо, Техённи, - Джин завершает не требующим продолжения вздохом. Были бы здесь часы, то у них бы было самое раздражающее в мире тиканье, стрелки бы со скрежетом полосовали от циферблата до барабанных перепонок. Но подвал настолько глубокий, что даже уличного шума не слышно, пласт тишины, и это в тысячи тысяч раз хуже. Чонгуку кажется, что он опять на дне, в том самом заброшенном вагоне, когда его согнуло пополам, а Джин везде касался своими кривыми холодно-трупными пальцами. Да, часы бы тут не помешали. «И не дёргайся, может быть больно». Чонгук хватает валяющуюся рядом джинсовку, которой явно не хватит для уличного холода, и поэтично встаёт. На баррикады, друзья-французы! На баррикады! Джин без удовольствия мог бы воспротивиться и напомнить, что если они будут светиться снаружи, то могут помешать Намджуну, что они выйдут только тогда, когда это будет нужно. Мог бы, но не стал. На беспрерывный процесс самообмана, что спасти хотя бы Чонгука он-то сможет, тоже нужна энергия, но Сокджин так устал. По-человечески трогательно выбился из сил. Даже под покровом ночи придушить Техёна подушкой рука не поднимется, слишком уж тяжел сантиметровый слой перины. А у этого Техёна ведь такие большие-большие детские глаза. И мозг эпилептика. Или даже нет, ассоциация получше, собачий. Будто та псина, которую били током, а потом сразу же кормили. Теперь, когда Техёну больно, у него тут же выделяется слюна. И желание «ещё». - Техён, пошли отсюда. Чонгук делает резкие, но в то же время западающие в текстурах движения, помогает Техёну застегнуть вечно заедающую молнию пуховика; тот передвигается в нем совершенно по-пингвиньи, и если бы Чон не держал его под локоть весь путь по лестнице наверх, то потом пришлось бы собирать по запчастям. С небес, которые теперь не выше среднестатистического потолка, валит серо-бурый снег, тут же тая и смешиваясь с кусками плывущего асфальта. Гаже некуда. Ещё пара часов и всё вокруг обвалится сумерками, на улицу вылезут толпы ночных крыс в обличьях людей: кто-то для грабежа и разбоя, кто-то потому что просто потерялся. Но уже сейчас через каждые три шага какая-нибудь оборванная шваль ухватится за твою ногу, тыча в лицо вытянутым из мусорного бака орущим младенцем с просьбами о подачке. Здесь не нужно и дня пробыть, чтобы научиться понимать Юнги с его желанием уничтожить всех и вся, даже не верится, что он может быть таким сентиментальным и снисходящим: то, что он собирается сделать – божья милость. Которой сам Чонгук, конечно же, не достоин. - Не потеряйся, - Чонгук рывком за рукав заставляет Техёна теперь идти впереди, регулируя его движения крепкой хваткой за плечо. – Чтобы я тебя видел. - Чонгукки, эти места я знаю лучше тебя, - что-то теплое и мягкое забирается ему под воротник, грея лучше всякого пуховика. – Но куда мы идём? - Мы не идём, мы сбегаем отсюда нахрен. На улыбку Техёна никто даже не оборачивается, сумасшедших здесь и без того целая необъятная бездна. Сбежать далеко и надолго никак не вышло, но этого вполне хватило на пару порций самой сносной лапши, на которую они могли рассчитывать. Затем Техён совсем не замерз, достаточно долго стоя со спущенными штанами и нелепо задранным пуховиком, пока Чонгук имел его у бетонной стены случайной темной подворотни; прислонившись к ней щекой, Техён смачно ободрал ссадиной скулу, коротко стриженные ногти неприятно цеплялись за шершавую промерзшую инеем поверхность. Это всё в достаточной мере отрезвляло, пока Чонгук не замедлил темп и навалился всем телом, зажав Техёна между собой и бетоном, чтобы было удобно занести за его плечо руку и согнуть ее в локте, бережливо защищая исцарапанную щеку от стены. Техён не собирался плакать, лучше бы он замерз или умер от кровопотери из этой чертовой ссадины. Но чем теплее ему становилось под весом и тяжелым дыханием Чонгука, тем больнее было думать о том, что скоро его придётся убить. Ровно через день они оказались ещё глубже под землей, так уж выходило, что каждый раз путь неминуемо вел всё ближе и ближе к ядру планеты, если оно там ещё давным-давно не перегорело. В автономной аппаратной центра водоснабжения иронично раздается отзвук капель от протекающих труб. - По всем источникам здесь находится одна из двух аппаратных, - Намджун умиротворённо описывает полумесяц туда-сюда на вертящемся потрепанном стуле. – В Центральном городе обычный люд не знает, что все-таки осталось кое-что связывающее их с отбросами из гетто. Забавно же. Чонгук скалится, отличная ведь шутка: один водопровод на обе части города. Совсем разделять их было слишком затратно и правительство корректно умолчало, что даже лучшие мира сего пьют с нищими из одного и того же колодца. Разве что за малым исключением, да, вода циркулирует по кругу, но фильтры стоят только на подходе к Центральному городу, оттуда же в гетто выходит абсолютно грязная и непригодная к употреблению жидкость. Изначальный план состоял в том, чтобы искусственно синтезировать такую смертельную бактерию, которую можно было бы пустить за Стену, но потом беспрепятственно отфильтровать, чтобы горести лабораторной чумы не коснулись нужных людей. Всего пара дней и можно было бы рыть ямы экскаваторами и утрамбовывать туда натуральное удобрение из людей. Счастливые жители Центра так и не узнали бы ни о какой болезни, всё, что до них могло дойти – беспощадные вспышки террора и ужасающее количество жертв. Хотя, едва ли кто-то будет подобным интересоваться. - Так как многое сейчас вышло из-под контроля, в том числе, нашими стараниями, пропавшие люди, процесс ускорился. Бактерию запустят через пару дней, если верить передачке Юнги из Центра, - Намджун добивается того, что стул под ним начинает скрипеть. – Здесь я отключу фильтры и заторможу, насколько возможно, аварийное предупреждение об этом Центру. Дальше, как мы и обсуждали, с огромнейшей вероятностью, как только всё вскроется, сюда направят отряд нас уничтожить. Нам нужно продержаться максимально долго, чтобы бактерия кругом успела дойти и до Центра, а дальше отступить через отходной путь. Техён? - Да, тайная лазейка здесь есть, я тут пережидал пару зим со своим приютом, так как место почти не проверяется. Я покажу... - Я конечно пиздец извиняюсь, но что мы будем делать с мелкими? Разве не пойдут слухи, если мы их отпустим? – Чонгук нервно махнул головой в сторону двери небольшой рабочей каморки, где они заперли дюжину найденных на периметре беспризорников. – Что ты там сказал? Здесь с ними жила какая-то монашка? Не будем же мы их нянчить вместо нее. И где сама она, кстати, черт её дери? По наступившей тишине Чонгук считывает больше, чем могли бы ему сказать. Он слышит затылком, как Джин на выдохе просто выходит из комнаты, хлопая железной дверью. - Вы ебанулись? – чем неистовее Чонгук вглядывается в лицо Намджуна, тем больше он холодеет от ужаса. – Мы не можем их убить. - Чонгукки, они и так умрут через несколько дней. Все умрут, ты же знаешь, - голос Техёна почти тень призрака. - А ты с каких пор такой, блять, энтузиаст? - Техён, уведи его, идите прогуляйтесь, - Намджун выпрямляется в полный рост, единая материя беспринципной жизни, образовавшаяся из привычной пустоты. – Все бы мы были рады умереть ещё в детстве. - Но они же там сидят и БОЯТСЯ, - Чонгук готов ударить Намджуна, он уже почти перешел на крик и цепляющийся за его плечи полупрозрачный Техён едва ли чем-то может помешать. – Так нельзя, это совсем другое! - И что же ты сделаешь? Намджун непосредственно спокоен, смотрит без какого-либо интереса. Когда он превратился в пустоту первый раз, он потерял все свои воспоминания о прошлой жизни. И, на самом деле, он не особо уверен, хотел ли умереть ещё в детстве. Хочет ли умирать вообще. Но он послушно превратился в пустоту, потому что когда-то очень сильно поверил в слова Юнги, это единственно, что осталось импульсом долбиться изнутри о полые стенки тела. Чонгук не пустота, он сгусток орущего бессилия. - Когда все умрут, ты будешь рад воспоминанием того, что ты был причастен к смерти этих детей. Ты будешь помнить их лица, вместо неясных образов тысячи людей за Стеной и внутри нее. Это будет отличная награда. Ты будешь знать, что сделал. И действительно жить с этим. Чонгук не помнит плакал ли он этой ночью или нет. До запуска бактерии было ещё несколько дней, но, кажется, мир уже рушился гнилой штукатуркой под ровное техёновское сопение.