Эндшпиль

9:37 Века Дракона

      Почуяв запах горячего хлеба, Элрика надвинула потрепанный капюшон на глаза, скрывая под тенью завитой валласлин, и юркнула в суетливо снующую взад-вперед толпу на главной площади городка, втайне надеясь, что острые уши не покажут себя под слоями легкой материи. Ей повезло — в этом бесконечном мельтешении, ознаменовавшем пик ярмарочного торжества, никому не было дела до оборванной эльфийки — любой эльфинаж был полон нищих и убогих.       Заметив краем глаза дымящуюся краюшку хлеба, Элрика сглотнула слюну и явственно ощутила, как в брюхе завыли волки.       Ей претила жизнь в городах и деревнях, населенных шемленами, и всю себя она посвятила уединению, отдалившись от сумятицы дней, общаясь с лесными духами на родном языке. Выживать в лесу, засыпая на сырой земле и спасаясь от злобных хищников, ей было куда привычнее бегства от стражников по темным переулкам неприветливого города. Больше чем городскую жизнь эльфийка ненавидела лишь воровство. Но жуткий голод, преследовавший ее после каждой неудачной охоты, в этот раз вынудил пойти на крайние меры. И она боялась, что никогда не сможет привыкнуть к этому.       — Эй!       Кто-то нагло толкнул долийку в спину, и та споткнулась, едва не упав лицом на прилавок. Потерев плечо, скорее от неприязни ко всему людскому, от давней обиды, чем от боли, эльфийка поморщилась и невольно уцепилась взглядом за дымящуюся краюшку. Живот скрутил голодный спазм, и яростное желание вцепиться зубами в хлебную мякоть застряло в горле. Скованная цепью сомнений и совести, Элрика сконфуженно заламывала пальцы и давилась слюной.       — Чего стоишь? — высокий тихий голос раздался откуда-то снизу.       Белобрысый мальчишка дернул долийку за край рваного плаща и отчего-то очень уж весело улыбался.       — Это дело простое: хватай и беги!       Мальчонка показывает ей язык и из кармана своих изношенных, измазанных портков выуживает надкусанный черствый кусок булки, и начинает грызть.       — Не покормишь себя сам — никто не покормит! — слишком уж беззаботно протянул малец и, шмыгнув, вытер запачканный нос рукавом. Элрика видит, как светлая макушка исчезает в толпе и нервно сглатывает, переводя взгляд на свой возможный обед.       Эльфийка неслышно нашептывает оправдания, предназначенные самой себе, пока трясущаяся рука тянется к желаемому. Она не вор. Ей просто нужна еда. Чтобы жить, нужно есть.       И вот она уже чувствует тепло гладкой корочки под своими пальцами, нужно лишь еще чуть протянуть руку, чтобы насытиться вкусом, чтобы не умереть с голоду.       — Стой, ворюга треклятая!       Не успела Элрика опомниться, как огромная мозолистая рука схватила девушку за запястье. Хлеб выпал из рук, свалившись на каменные плиты, и капюшон спал с головы, явив гневному взору торговца заостренные уши.       — Пустите! Долийка отвернулась, пряча лицо, и натянула затрепанный кусок ткани на макушку, уповая на то, что ее валласлин остался никем незамеченным. Кто-то из толпы остановился, но, зевнув, потащился дальше, не найдя для себя ничего интересного. Другие же и вовсе старались не обращать внимания на эту мелкую потасовку или в действительности не замечали — это не их дело, не их забота и бремя.       — Помогите...       Но кому сдалась несчастная оборванная эльфийка?       В отчаянных попытках вырвать руку она, кажется, стукнула торговца кулаком.       – Ах, ты дрянь!..       Тяжелая рука грозно взметнулась вверх, и в страхе перед болью Элрика с силой зажмурила веки. Она считала секунды до удара.       Три… два…один.       Но его не последовало. Вместо звонкого шлепка пощечины, она услышала мягкий, в чем-то насмешливый голос и приоткрыла глаза:       — За что вы ее так? Если она эльф, это не значит, что стоит винить ее во всех бедах мира. Да еще и на глазах у толпы...       Первая бросившаяся в глаза деталь – преобладание темного цвета в одеяниях. И ткань… эльфийка не знала точно, но предполагала, что та, судя по виду, не из дешевых, несмотря на явно затрепанный и изношенный вид. А еще очень странная трость.       — А тебе-то какое дело, а?! Эта остроухая попыталась у меня украсть, да еще и огрела по лбу! Вот! Синяк-то, небось, останется! — свободной рукой торговец похлопал себя по лбу, где алел яркий отпечаток. — Чем мне прикажешь семью кормить, ежели все будут тырить эти обшмыги?! Да тьфу! Пусть теперь с этой стража разбирается! Ух я тебе! — он дернул Элрику, что все старалась сильнее натянуть капюшон на голову, за руку и плюнул долийке прямо в лицо.       — Ну зачем же сразу стражу? Это долго, муторно, да и плевать им — за услужливость им лишней монеты не подкинут, а сами еще и с вас сдерут. В лучшем случае, разумеется. В худшем — столько бумажной волокиты и потраченного времени. Сами рады не будете. Но вы, я вижу, человек занятой — вы цените свое время, не так ли?       — Эка вы хорошо говорите! Тока эту дрянь я не отпущу! Она мне должна!       — Давайте лучше выясним все на месте, побережем нам обоим нервы. Да и этот хлеб уже в грязи побывал — никто его есть не станет, кроме, пожалуй, бродячих эльфов, — незнакомка кивнула на валяющийся грязи хлебный кусок, а Элрика на последнем слове недовольно фыркнула. Звякнули две серебряные монеты, упавшие на деревянный прилавок — неслыханная щедрость за жизнь простой бродяжки. — Этого вполне хватит, чтобы мы все забыли об этом страшном недоразумении. Отпустите бедняжку.       Незнакомка мягко улыбается, но эльфийка уже окрестила эту манерную улыбку в уме хищным оскалом.       — О-о-о, так это-ш другое дело! Забирайте!— в мгновение повеселевший торговец освободил запястье Элрики, не забыв припрятать монеты в потайном кармане.       — И хлеба нам с собой заверните.       — Щас все будет, госпожа! Негоже будет вас голодными оставляти! — мужик скрылся за прилавком, похлопывая грязной ладонью по тайному карману на замызганном фартуке.       — Вот и прекрасно, — с манерной доброжелательностью воскликнула незнакомка, прищурив глаза. Затем она, повернувшись, обратилась к эльфийке, — а я смотрю, ты не очень-то ладишь с людьми.       — Не твое дело.       — Ну как знаешь.       — Ваша милость, вот! Пожалуйста. Это… заходите еще — сделаю, что захотите! — раскланиваясь, торговец протянул завернутую в ткань буханку «эльфийскому доброжелателю» (как уже подумала про себя Элрика. Именно так, в кавычках) и все скалил зубы в этой ужасно подхалимской улыбке.       — Благодарю. Надеюсь, ваши дела пойдут в гору. — Девушка сразу же отщипывает ломоть от буханки и протягивает эльфийке. —Тебе.       Ссутуленная долийка видит перед собой протянутый дымящийся кусок, а потом переводит взгляд на девушку, но, впрочем, тут же его опускает в пол.       — Я не стану ничего брать из рук шемлена.       Лица она не видит, но слышит только смешок.       — А воровать, значит, можешь? Забавная ты, — незнакомка на миг замолкает, но когда снова начинает говорить, в тоне ее слышен отчетливый металлический звон. — Как бы ты тут не хорохорилась, а проявить каплю уважения и благодарности должна: я ведь все-таки твою шкуру спасла.       — Только чтобы потом потешаться. Никто не заставлял тебя, шем, вмешиваться.       Пропустив мимо ушей замечание Элрики, девушка скользит по той оценивающим взглядом.       — Вот интересно, с чего это долийский эльф повадился у людей красть? У вас что, в клане совсем с охотниками туго? Или это такая новая эльфийская забава? Но должно быть это очень позорно — тащиться в шемленское поселение и как беспорточник тащить все, что под руку попадется. Жаль даже тебя.        Элрика лишь мрачно посмотрела исподлобья, словно озлобленная собака, вымокшая под дождем.       — Подожди-ка... А может и не было никакого клана, а? — едва склонив голову набок, озвучила свою догадку незнакомка. — Вы же гордый народ, скорее все сдохнете, чем опуститесь до воровства или попрошайничества. Только если не одиночки. Верно?.. Да, именно так. Твой взгляд тебя выдает.       Случайно ее взгляд прошелся по левой руке эльфийки, сжатой в кулак, и зацепился за тонкую ледяную вуаль, накрывшую бледную кожу. Пальцы долийки подрагивали, но не от холода.       — Она к тому же еще и маг. Занятно, — сочувствующий тон незнакомки окрашивается в насмешливый. Она молчит всего пару мгновений, наблюдая, как серо-голубые зрачки Элрики похолодели, теперь явственно очерчивая параллель с острыми кристалликами льда. Но вдруг шемлен насмешливо хмыкает и задает совершенно неожиданный и самый что ни на есть глупый для эльфийки вопрос, — Хорошо ориентируешься в здешних местах?       Элрика прыснула.       — Пф-ф-ф, я ведь долийка! Всю жизнь я только и делала, что кочевала от одного места к другому.       — Значит, дорогу к месту, где ты раньше не бывала, ты тоже сможешь найти, — задумчиво произнесла шатенка, постукивая указательным пальцем по нижней губе. Долийка промолчала — она поймала себя на мысли, что сейчас, именно сейчас самая подходящая возможность сбежать. Ей только нужно проскользнуть в толпу, а оттуда в тот темный проулок на другой стороне улицы, а уж оттуда по крышам до леса рукой подать! Но не успела эльфийка нарадоваться так скоро созревшему плану побега, как незнакомка снова подала голос, лишая Элрику последней возможности на спасение.       — Предлагаю сделку: раз уж ты прекрасно ориентируешься на местности, я не упущу возможности использовать это. Проведешь меня туда, куда мне нужно, — я в долгу не останусь. Взамен получишь приличное вознаграждение — деньги, камни, украшения — чего душа пожелает.       — Никуда я тебя не поведу, шем. Я в ваши дела не вмешиваюсь, а ты в мои не лезь. Уж без тебя бы справилась, — плюется дерзостью Элрика, и нахмуренный лоб и сведенные к переносице брови говорят о ее злобе даже яснее, чем напряженные струны голоса. Рука ее к тому моменту покрылась внушительной коркой льда, готовая выплеснуть весь гнев снежной бури на надоедливую собеседницу. Со стороны подобное должно было бы выглядеть угрожающе, но незнакомка лишь представила на месте эльфийки маленького дрожащего кролика, поджавшего длинные ушки. — А ты лучше иди, куда шла. Чужаков здесь тоже не любят.       — Как и бездомных эльфов. Что ж, думаю, городской страже будет интересно узнать, что здесь, в чертах городской стены ошивается отступница, прямо у них под носом, — невозмутимо бросает шатенка, пожимая плечами, и ядовито ухмыляется. —Думаю, они будут несказанно рады подобной находке. А потом придут храмовники… а ты знаешь, что бывает с отступниками, или хотя бы догадываешься. Поверь, смерть — не самое страшное, что может с тобой произойти. И не будет рядом никого, кто сможет за тебя поручиться. Кроме меня. Соглашайся — я твой единственный шанс не подохнуть с голоду или не сгинуть в тюремных подвалах.       Элрика нервно сглотнула: Хранительница рассказывала, что творится в Кругах и что делают с теми, кому не посчастливилось быть пойманными после побега. Запах паленой кожи и гниющих ран, надорванные крики; щипцы, вырывающие ногти, и гремящий хохот мучителей — именно таким — липким от крови, сочащимся гноем и сотрясенным бесконечными воплями — надолго запечатлела в своей памяти типичный Круг маленькая эльфийка, запуганная рассказами старших. И ее ждало тоже самое.       — Что ответишь? По рукам?       Эльфийка медлила с ответом. С одной стороны, ей опостылело носиться по лесам в поисках пищи, да еще и состязаться в этом с хищниками. Да и зима скоро, а значит выживать станет еще труднее. А получив деньги, она сможет хоть на пару дней позволить себе вдоволь наесться и несколько ночей провести не на холодной земле и подстилке из сухих листьев, а пусть и на твердой, неудобной, но все же кровати какого-нибудь трактира в крошечной деревушке, где всем плевать на цвет кожи постояльца и какой длины его уши. Но было в самом облике этой незнакомки что-то инфернальное, что-то отталкивающее и пугающее… И Элрика не могла определиться: то ли дело лишь в этом холодном, пронизывающем до костей взгляде, то ли в целом сам облик незнакомки внушал какой-то странный страх.       Молчать все равно нельзя, решила про себя долийка и осторожно спросила:       — Откуда мне знать, что ты сдержишь свое слово? Что ты мне заплатишь?       — Ты и вправду хочешь сейчас торговаться? Взгляни туда, — шатенка кивает в сторону, где в поредевшей толпе мелькали яркими пятнами доспехи городской стражи Денерима. — Скоро времени не останется. Или хочешь, чтобы его было еще меньше?       — Ты мне угрожаешь?       Незнакомка раздраженно выдыхает — демонстрирует, что ее терпение на исходе.       — Я предлагаю помощь. В обмен на услугу. Время идет. Так что, мне их подозвать? — стальные нотки ее голоса заставляют долийку поежиться.       — Л-ладно... Но ты будешь слушать меня во всем, — эльфийка изо всех сил старалась скрыть дрожь в собственном голосе, но незнакомка его все же заметила.       — Разумеется.

***

      Хруст сухих листьев под ногами заполнял собой неловкое напряженное молчание. Незнакомка шла на одном уровне с Элрикой — эльфийка скорее, изловчившись, пустила бы себе стрелу в лоб, чем позволила шемлену идти позади себя. Искоса долийка то и дело поглядывала на временами покашливающую девушку, крепко сжимая рукоять клинка, скрытого под плащом.       Второе, что эльфийка никогда бы не смогла забыть — пронизывающий ядовито-зеленый взгляд с сардонической каплей личного превосходства. Мерзкий холодок прошелся по ее позвоночнику, едва она увидела его впервые.       — У тебя в трости что, скрыт кинжал? И что это за странный камень на ее ручке? — тон Элрики сквозил неприкрытым подозрением, но шатенка смогла уловить в натянутых струнах голоса тщательно маскируемый, но все же проявляющий себя страх.       Взгляд незнакомки опускается, рассматривая то ли шелестящие под ногами листья, то ли саму пустоту, а подбородок все так же горделиво вздернут, и левый угол рта чуть приподнимается, едва обозначив язвительную ухмылку.       — Немая обрела дар речи. Знаешь, ты напоминаешь мне одного знакомого эльфа. Он тоже поначалу казался всем нелюдимым пустынножителем.       — Отвечай на вопрос, Шатенка, — холодно отрезает Элрика.       — Шатенка?       — Пока я буду так тебя называть, — невозмутимо бросает эльфийка, даже не удосужившись повернуть голову к своей попутчице.       Незнакомка в черном угодливо вздыхает.       — Примитивно, но могло быть и хуже. Давай лучше так: я Хэдес, — улыбается Шатенка и протягивает эльфийке ладонь для рукопожатия, но та лишь фыркает и отворачивает лицо в сторону.       — И к чему это все?       — Просто пытаюсь быть дружелюбной, — пожимает плечами Хэдес-или-как-ее-там — казалось, она вовсе не обиделась. — Нам с тобой предстоит еще много времени провести вместе, и я бы предпочла коротать его за дружеской беседой, а не в постоянном ожидании удара в спину. Знакомство — самый первый шаг на пути к доверию.       Долийка прыснула. Доверие, как же.       — Давай сыграем в игру: «Откровенность за откровенность», — после затянувшейся паузы игриво произносит Хэдес. — Мы поочередно зададим все волнующие нас вопросы друг другу и честно отвечаем на заданные. Солгавший… ну, скажем, будет есть жабу на ужин.       — Здесь нет жаб.       — Ах, какая досада, — притворно разочарованно протянула Шатенка. — Ну придумаем еще что-нибудь.       Элрика задумалась на мгновение.       — А если не будет проигравшего? — с какой-то детской наивностью в голосе спрашивает долийка.       — Ну и прекрасно. Меня и такой расклад вполне устроит, — улыбается Шатенка.       Эльфийка не сочла нужным что-либо отвечать. Просто сама мысль о беседе с незнакомкой казалась ей бессмысленной. Это всего лишь сделка, временное партнерство. Они не обязаны становиться друзьями или что-то подобное. Наверняка шем и сама это понимает, но отчего-то то ли не желает с этим мириться, то ли пытается найти себе развлечение. «Ну и пусть себе болтает, пока язык не отсохнет. Буквально», — решила про себя Элрика и улыбнулась этой мысли — перспектива узреть свою спутницу с отсохшим языком явно ее прельщала.       Хэдес цокнула языком.       — Раз не хочешь задавать вопрос, я могу поведать тебе занимательную историю о маленькой глупой долийке, что заигралась с запретной магией, по своей детской наивности решив, будто сможет совладать со своими внутренними демонами. Знаешь, к чему это все привело?..       — Все! Твоя взяла! Ты победила, — закатывает глаза Элрика и сжимает кулаки от злости — уж лучше она примет правила этой идиотской игры, чем будет выслушивать очередную выдуманную историю о глупых долийцах, позволив этому шему таким подлым образом потешаться над ней. — Давай задавай свои дурацкие вопросы. Все и сразу.       — По правилам игры следует задавать вопросы по очереди.       — Да плевать! Задавай уже!       — Дай-ка подумать, — Хэдес задумчиво постукивает пальцем по губам и явно намеревается тянуть время.       — Ты заигрываешься, шем, — не глядя в сторону попутчицы небрежно кидает Элрика, тут же стиснув зубы, дабы сдержать рвущийся наружу поток бранных слов. Она не будет срываться, нет. Не станет идти на поводу у этой подлой лисицы — ведь этого она только и добивается.       — Хорошо-хорошо, я уже придумала все вопросы наперед, — Хэдес поднимает ладони в примирительном жесте, тон ее голоса по-прежнему беззаботен и уж слишком весел, что только еще более настораживает идущую рядом долийку. — Для начала я хочу узнать твое имя.       Элфийка тяжело вздыхает. Ты сама на это подписалась — так играй.       — Элрика. Моя очередь. В трости кинжал?       — С чего ты так решила? — бесцветно спрашивает Хэдес, дернув бровью.       — У тебя трость, но ты совсем не хромаешь. Не для презентабельного вида она же тебе нужна — судя по твоей одежде, тебе это уже ни к чему. — Элрика замолкла на мгновение, ее затянули размышления о возможных мотивах спутницы, поэтому она принялась увлеченно рассуждать вслух, сама того и не заметив. — Было бы гораздо выгодней ее продать: она… красивая и наверняка из хорошего дерева, да еще и камень этот — я, конечно, не особо разбираюсь в торговле, но думаю, что на деньги, вырученные от продажи этой трости можно было бы целый месяц не знать голодной жизни. Возможно, можно было бы даже купить пару-тройку этих… каких их… А! Пирожных!.. Хм, я никогда их не пробовала, но слышала, что они очень вкусные. Сладкие как… яблоко? Клубника?.. Как мед! Точно, как мед! — эльфийка прикрыла глаза и облизнула губы, явственно ощутив на своем языке вкус захаренного густого меда, который когда-то попробовала еще будучи ребенком.       Очнулась долийка от теплых воспоминай лишь тогда, когда услышала негромкий смешок Хэдес.       — Много бы ты съесть все равно не смогла — их вкус быстро приедается. Так же как и богатая жизнь, хоть и не все это признают, — говорит шатенка, и в голосе ее отчетливо просачивается горечь. Но горечь отчего?        Бедной ее не назовешь, хоть и одежда замарана и местами порвана, но явно из дорогой материи — почему тогда она здесь? Зачем так рвется в Морозные горы? Может, она даже еще сложнее, чем казалось изначально. Но вместо этих и других волнующих ее вопросов, Элрика задала лишь один:       — А что плохого в богатстве и сытой жизни? — не то чтобы ее волновали правила их маленькой игры, она просто не думала, что Хэдес захочет отвечать на другие, более личные. Во всяком случае пока.       — Когда у тебя есть все — пропадает тяга к жизни. Ты ею просто пресыщаешься.       Элрика в недоумении поводит бровью.       — Не понимаю.       — А ты и не должна. Это ужасное чувство, — говорит Хэдес уж слишком равнодушно и горько усмехается.       — Звучит так будто тебе это знакомо. Так ведь?       Шатенка искоса глянула на спутницу и снова опустила взгляд.       — Сейчас моя очередь задавать вопрос, не думаешь? — со смешком парировала она.       Элрика лишь молча кивает. Отчего-то она не чувствует былого страха перед незнакомкой и хоть и не может объяснить причину столь резкой перемены, эльфийка облегченно выдохнула.       — Слышала, долийцы умеют приручать диких животных. Галл во всяком случае. А других?       Эльфийка замешкалась с ответом. Ее удивил подобный вопрос — слишком детский, слишком простой и будто бы вовсе не требующий ответа. Это попытка втереться в доверие? Сбить с толку? Завести дружбу или усыпить бдительность? Элрика справедливо не верила незнакомке до конца, но все же решила ответить на заданный вопрос, раз того требуют правила, отметив про себя необходимость какое-то время понаблюдать за действиями спутницы.       — Я никогда подобным не занималась… Галлы, — Элрика запнулась. Она ведь только сейчас осознала, что не знает ни о разведении, ни о приручении ровным счетом ничего. Она была слишком мала, чтобы интересоваться этим, когда была возможность, и совсем не осведомлена, когда, повзрослев, могла бы заняться этим ремеслом. — У нас был загон с галлами, но меня это мало занимало — я больше любила упражняться в стрельбе из лука, да и Хранительница держала меня все время подле себя, чтобы я не… — долийка вновь оборвала свою речь на полуслове и с подозрением взглянула на лицо Хэдес. — Это уже не имеет отношения к твоему вопросу. Я не знаю, возможно ли это. Приручение, я имею в виду.       — Теперь ты хотя бы честна со мной, — кивнула Хэдес и замолкла.       Элрика никак не реагирует на слова шемлена. Чуть погодя, долийка взбирается на огромный, поросший мхом покатый камень и зорким взглядом осматривает местность. Хэдес хмыкает. Опираясь на трость, она внимательно следит за окаменевшим силуэтом долийки, что теперь вслушивается в иллюзорную тишину дикого леса.       — Отвечая на твой вопрос, — эльфийка испуганно дернулась, внезапно услышав слова вновь подавшей голос спутницы, и оглянулась на нее через плечо. — Это не трость на самом деле. Это посох. Я тоже маг как и ты.       На мгновение эльфийка теряется и молчит, разглядывая диковинный посох, выполненный под трость. Маг?! Она могла и раньше догадаться! Глупая, глупая Элрика! Не заметила отступника у себя под носом! Но... тогда насчет стражников она врала? Врала как пить дать! Как у них это называется... А, не важно! Обман он и есть обман. Но что тогда делать? Хотя поздно о чем-то думать — она уже согласилась, пути назад нет. К тому же они обе — отступницы, теперь повязанные общей тайной. Долийка незаметно улыбнулась самой себе.       — Лес становится опасным ночью. Нужно успеть найти укрытие до темноты.       — Ты тут главная, а я просто следую за тобой, — чуть улыбнувшись, кивает Хэдес и смотрит на улыбнувшуюся ей в ответ Элрику.

***

      Стены магических тюрем пали, оковы запретов разрушены — город полыхал в огне. Поддавшиеся призыву свободы маги и охваченные гневом храмовники, преданные своим рыцарем-командором, погрузили Киркволл в пучину страха и боли, ужаса восстания. Утонувший в разразившейся распре Город Цепей крошился мелкими кусками, подталкиваемый восставшими к пасти бездны, засасывающей в себя, как зыбучие пески, все, что оказывалось на ее краю.       — Если мы здесь сдохнем, вряд ли кто-то что-то с этого поимеет, — смотря на охваченный огнем Киркволл, бесцветно изрек Хоук и, сделав последний шаг, ступил на палубу корабля.       — Разве что твои противники ощутят глубокое удовлетворение, Хоук. Но я с тобой согласен: Киркволл пока обойдется и без нас.       Пепел летел из сердца полыхающего города, и легкая серая пылинка упала Гаррету на лицо. Мужчина медленно провел пальцем по щеке, оставив на коже темный след.       — Пора отплывать. Надеюсь, когда все закончится, нам будет куда возвратиться.       — Оставленное после битвы пепелище едва ли будет отличаться от того Киркволла, в котором мы привыкли жить. Но я буду скучать по нему.       — Я тоже, Варрик. Я тоже…       Тело корабля оторвалось от причала и устремилось вперед. Угрюмые волны Недремлющего моря нещадно били о его истертые борта, прогоняя судно прочь, оставляя позади бьющийся в агонии Город Цепей.

***

      — От Хэдес не было вестей? — сам не понимая причины, вдруг спрашивает Хоук. Отчего-то ему казалось, что у Тетраса было достаточно связей, чтобы отследить передвижения тевинтерского мага или как-то с ним связаться. Вопрос прозвучал слишком неожиданно — гном мотнул головой, вырванный из глубокой задумчивости, и обратил свой взор на друга.       — Ни одного паршивого письмеца — как в воду канула, — безрадостно отвечает торговый принц, положив локти на стол и наблюдая за вялым Гарретом — тот так и не притронулся к своей кружке пива. — Слушай, я не хочу сказать о ней чего-то… несправедливого, для тевинтерки она вполне… нормальная. Но не думаешь ли ты, что она слишком уж вовремя решила драть когти — аккурат перед тем, как Блондинчик задумал отправить Владычицу в свободный полет, а заодно и целую церковь?       Хоук молчит, с залегшей пустотой в глазах рассматривая завитой древесный узор на дубовой столешнице, а Тетрас невольно про себя отметил, что этот вопрос, прозвучавший из уст Гаррета, — первое, что он сказал за последние пару дней. Защитник заметно поплохел за эти долгие недели: осунувшееся лицо его само походило на страшную болезнь, скосившую немало добрых людей, под выцветшими глазами залегли черные круги, а блеклые сальные волосы налипали на его лоб.       Устало выдохнув, Варрик неохотно отпивает из своей кружки и морщится — такое пойло не подавали даже в «Висельнике».       — Она все твердила, что Андерсу доверять нельзя, что он тронулся умом, — вымученно выдавливает из себя Хоук. — Я думал, эта ее неприязнь из-за его прочной «связи», да и меня самого, чего уж таить, настораживало то, что он якшался с этим духом. Она сказала, что вообще «с этим полоумным» никаких дел иметь не хочет после той его странной просьбы о помощи. Я спросил ее тогда — что с этим камнем не так? Она ответила, что ингредиенты, которые понадобились Андерсу, уж точно не применяют для создания эликсира. Может, она и знала, что этот ублюдок тогда задумал, может, лишь подозревала. И предпочла сбежать.       — Не думаю, что кому-то захотелось бы остаться на тонущем корабле. Вопрос в том, почему она ничего не сказала тебе?       — Хотел бы я знать, Варрик, — Гаррет безрадостно усмехнулся. — Но ответа у меня нет.       Нестройный, но естественный для всех трактиров гомон перерос в неудержимый хохот, и, взглянув на изрядно выпивших посетителей, бывший Защитник только нахмурил брови.       — Пойдем-ка отсюда, — тихо говорит Варрик, хватая со скамьи походную сумку. – Тебя, конечно, мало кто знает в лицо, но лучше нам лишний раз не светиться, дружище.       Хоук коротко кивает и поднимается с места. По правде говоря, сейчас он дошел до той ступени, когда становится совершенно безразлична дальнейшая судьба, и в какой-то степени Гаррет даже почувствовал облегчение, зная, что какой-нибудь случайный прохожий окажется преступником и заколет его ночью в поисках денег и, сам того не осознавая, избавит мужчину от мук проклятой совести.

***

9:41 Века Дракона

      Каждый человек - независимо от склада характера и мировоззрений - держит при себе «счастливую» вещь. Атрибут, которому он всецело доверяет, как надежному оберегу на удачу, придумывая ему имя, если он носит яркий отпечаток личности хозяина. Дошло до того, что некоторые символы и защитные артефакты настолько плотно вошли в жизнь, что слились с общими традициями, и потеряли первичное значение и важность.       У Хоука была такая вещь — его красный платок. Когда-то мужчина отдал его в надежде, что человек, его принявший, получит хотя бы часть его везения и останется жить.       С губ Гаррета срывается горький смешок. Талисманы. Какая глупость, ха-ха.       Он держит затрепанный платок в руках, перебирая пальцами грязно-кровавую ткань, и думает, как оказался в этом дерьме.       Вся эта чушь со спасением мира не для него. Давно позабыто то чувство, когда азарт адреналином бил в голову в предвкушении очередной сомнительной авантюры, когда стрела, пущенная им, попадала точно в цель. Когда его рука еще была тверда. Когда-то очень давно. То немногое, что держало его на плаву, теперь безвозвратно утеряно. Отчасти по его вине.       Гаррет поднимается с постели и устало волочится на балкон. Холодные каменные перила обжигают кожу на его руках, а ветер нещадно бьет по обнаженным пальцам.       Он слишком устал, чтобы терпеть очередной удар под дых. Вспоминая былые времена, Хоук лишь удрученно склонял голову, пустым взглядом скользя по шрамам на своих вечно трясущихся ладонях, и чувствовал, как в груди его мерзко щемило. Тогда ему казалось, боль — единственный метод осознавать себя живым, все еще трепыхающейся рыбой, выброшенной на берег холодными безжалостными волнами.       Теперь он постоянно носит перчатки. Он не хочет, чтобы его видели таким — больным, ослабленным, озлобленным. Чтобы снова и снова указывали на совершенные ошибки, о которых он и так знает, и, в очередной раз посыпая голову пеплом, думает о том, как всего этого можно было избежать.       Хоук болезненно скривился, ощутив, как колотит руку от удара кулаком по твердому камню.       Он устал бегать и прятаться, путаясь в нитях судьбы, что до сего момента жестоко потешалась над ним. Тогда он сказал себе: хватит!       Лезвие скользит по ладони, оставляя красный след с оттенками привычной боли. Рука уверенно поднимается к лицу, проведя алый росчерк от скулы до скулы. Яркий как бурлящее пламя.

Теперь настала его очередь смеяться.