Черное и белое

Громкий и быстрый топот шагов отражался от стен. Тень, вторая мелькнули на восьмом этаже полуразрушенного дома. Парень с каштановыми волосами резко остановился у проема окна. Камни под ногами со скрипом зашуршали. Незнакомец повернулся назад, хватаясь рукой за косяк некогда находившейся здесь балконной двери. Сзади него остановился рвано дышащий Итачи. После безумных пятнадцати минут погони друг за другом они смотрели друг на друга в немом молчании. Итачи, еще не отдышавшись, медленно вытащил пистолет, как будто бы боялся спугнуть дикое животное. Но парнишка напротив отреагировал слишком быстро, судорожно сжимая в руке оружие. Выстрел и тут же вслед за ним — второй. Парень с каштановыми волосами покачнулся, не удержался и упал назад, в проем двери. Секундный крик, глухой удар и тишина. Итачи прислонился к стене, зажимая рукой ранение на боку. Как же было больно — они почти одновременно ранили друг друга и, похоже, умрут тоже вместе. Итачи откинул голову назад и спустился вниз по стене. Ноги больше не держали. Кровь за минуту изрядно пропитала рубашку. Итачи вытянул вперед ноги, в изнеможении закрывая глаза. Он знал, что надо делать при ранении, и умел оказывать первую помощь. Но сейчас было слишком больно шевелиться, и да жить давно уже было незачем. В своих мыслях Итачи давно призывал смерть, но она как назло еще ни разу не улыбалась ему. Может, именно сегодня и настал тот самый важный день в человеческой жизни? Смысл жить исчез с роковым письмом — маленьким, в две строки. Оно пришло почти на следующий день, после письма от брата, которое сгорело этой ночью. Итачи помнил каждую строку этих двух листов наизусть. Письмо Саске, пахнущее домом, он сохранил до сегодняшнего дня, а другое сжег еще много лет назад. Оно было слишком тяжелым для кармана порванного плаща, слишком ужасным и как будто даже прожигало пальцы и одежду. Лучший друг, Шисуи, написал всего две строчки. Но они в секунду решили всю судьбу Итачи. Саске и родители погибли. Им наверняка хватило минуты, чтобы умереть. А потом их тела сгорели в доме после расстрела. Голая истина, просто факт, и ни слова больше. Итачи тогда пришлось сесть. Иначе казалось, что он потеряет сознание. Он плакал почти в первый раз в жизни. Родители умерли, их дома нет, Саске умер, и его старший брат стал мертвым вместе с ними всеми. Итачи перестал существовать с тех пор как человеческое существо. Он был просто солдат, исполняющий свое назначение. И вот теперь, быть может, его мечта осуществится. Он, наконец, умрет и, может, даже встретится с братом на небесах, хотя в их существования уже никто не верил, даже сам Итачи. А ведь через десять дней от берега отплывает корабль на Аляску. Итачи планировал туда уехать, капитан был его старым знакомым, но раз подвернулась возможность распроститься с жизнью, то мешкать тут незачем. Саске. Брат. Младший, глупый, любимый, упрямый. Его можно описать еще тысячью слов. Но никак нельзя передать то горе, ту боль, которую Итачи испытал в тот самый день, когда его грязные руки держали письмо Шисуи. В один миг Саске перестал существовать. Перестал дышать, спать, есть, ходить, улыбаться, хмуриться. Просто раз — и все исчезло. Все то, что всегда держало Итачи на земле. Итачи прислонился к бетонной стене, рукой нащупывая медальон на груди. Это все, что осталось от брата. Прядь иссиня-черных волос. Итачи плотно закрыл глаза, изо всех сил призывая смерть. *** Саске угрюмо ковылял по городу. Запястье с белой лентой он благоразумно закрыл перчаткой. По улицам городов всегда было неимоверно много раненых и убитых. Саске приходилось много раз останавливаться, и хотя лекарств не хватало, он все равно пытался помочь хотя бы добрым словом, которое произносил с огромной неохотой. Огромнейшей. Почти с ненавистью. Он устал от раненых с их бесконечной кровью и вываленными наружу кишками, устал слушать их стоны и мольбы о помощи и милосердии. Не этого ли они сами хотели, когда брали оружие? Это все было так утомляюще, что Саске миллионы раз жалел, что вообще сунулся в медицину. Что поделать, эта область всегда соблазняла его своими лабораториями и операционными. Когда в руках чья-то жизнь, это так бодрит. Но того, что происходит сейчас, с чем приходиться иметь дело сейчас, Саске искренне не хотел и не думал об этом. Никогда. Его раздражали раненые, он не хотел говорить им слова поддержки. Он хотел сказать им в их стеклянные глаза, что они умрут от заражения крови, и новая нога у них никогда не вырастет. Язык заплетался лгать. Ломать комедию было невыносимо сложно в этой ситуации. Но Саске просто не мог пройти мимо. Он обещал, и ничего тут не сделаешь. Саске перелазил через очередной завал. Из-под расколотой плиты торчала чья-то скрючившаяся кисть. Скорее всего, этот человек умер моментально, но может, что и долго мучился, его глаза мутнели от боли — нельзя сказать однозначно. Саске, не задерживаясь, побрел дальше. Он не знал, куда ему нужно. Все, что он знал, что ему нужно идти вперед, спасать, помогать, бинтовать. Будьте вы все прокляты, чертовы раненые. Вы сами во всем виноваты. Саске свернул на другую улицу, запорошенную снегом. Он был все еще влажным. И теперь это месиво под ногами неимоверно мешало. Оно было скользким, до тошноты мокрым и грязным. Поправив сумку, Саске пошел дальше, мимо заброшенного многоэтажного дома. Неудивительно, что он заброшен. Недавно здесь прошло крупное землетрясение. Внезапно откуда-то сверху раздались два почти одновременных громких выстрела. От неожиданности Саске вздрогнул и инстинктивно схватился за край куртки: там лежало оружие. Он поднял голову вверх и вовремя успел отскочить: на него едва не упало чье-то тело. Саске снова поднял голову вверх, прищурился, в попытке разглядеть там кого-то еще. Но вокруг стояла лишь мертвая тишина. Рискуя быть убитым с высоты, Саске бездумно, на автомате подошел к упавшему человеку. На запястье сверкала белая лента. Саске пригляделся. Длинные каштановые волосы. Неджи? Саске знал его. Он упал с глухим коротким стуком и шмяканьем о таявший снег. Лицом вниз. Саске заметил на спине кровоточащую рану. Глубокую. Интересно, пуля прошла навылет? В любом случае тут уже ничем не поможешь, бедняга Неджи мертв. Вероятно, он был жив, когда разбился о землю. Но теперь уже точно нет. На снегу расплывалось кровавое пятно. Саске, взявшись за холодеющие плечи Неджи, вдруг тут же отпрянул. Он ярко представил этот страшный удар, когда тело разбивается на осколки. Лицо точно превратилось в месиво. Едва эта мысль затронула сознание, как Саске тут же встал с коленей и отошел назад. Он не хотел пополнять коллекцию ужасных картин еще одним лицом. И что теперь? Саске медленно подошел к дому. Его гнало мальчишеское любопытство. Интересно, тот, другой, жив? Саске открыл широкую дверь, болтающуюся на одной петле, и медленно вошел в темный подъезд. На всякий случай достал пистолет. Шаги получались тихими, но Саске постоянно натыкался то на осколки кафеля, то на какие-то деревяшки и прочий мусор. Вот и лестница. Саске стал подниматься по ней, стараясь вспомнить, с какого этажа упал Неджи. Кажется, с восьмого. Саске продолжил путь, не останавливаясь на других этажах. Его поражало то, что кругом царила мертвая тишина, даже ветер не гудел на высоте. Скорее всего, эти двое убили друг друга. Почему-то эта мысль порадовала Саске. Цифра восемь на пролете заставила его остановиться. Саске с раздражением ощутил, как все внутри сжалось в напряжении. Нет, он не боялся трупа, каким бы тот ни был. Чего Саске не видел еще? Он боялся, что тот может быть еще жив. Быстро не сориентируешься — и был таков. Саске, поправив на плече постоянно сползавшую сумку, с легкостью гибкого кота прошмыгнул в чуть приоткрытую дверь одной из квартир. Пусто. От сердца мигом отлегло. Первый испуг прошел, и Саске стал все ярче и четче воспринимать. Собравшись с мыслями и силами, он пошел дальше. Все комнаты были на удивление пусты. Снова ни души. Саске выглянул из окна. Неджи тут не было видно, он был на противоположной стороне. Саске сплюнул с восьмого этажа и развернулся, направляясь к выходу из квартиры. Такое чувство, как будто люди не жили тут лет десять. Саске провел рукой по бетонной стене. Все, понятно. Не успели достроить жилой дом, вот и весь секрет. Саске вышел в коридор, думая, куда войти на этот раз. Вдруг он услышал тихий шорох, доносящийся из двери с правой от него стороны. Если Саске правильно помнил и не потерял ориентацию в этом здании, то тело Неджи как раз лежало в той стороне, и стало быть, другой человек не умер. Глубоко вздохнув, Саске двинулся вперед. Рука толкнула ужасно скрипучую дверь. Саске грязно выругался про себя, прикусывая от напряжения губу. Шаг, другой. Тут пусто. Значит, в другой комнате. Этот ублюдок в другой комнате. Саске перехватил пистолет и с гулко бьющимся сердцем быстро вошел в последнее помещение. Окинув глазами обстановку, он тут же остановился взглядом на человеке, прислонившимся к стене. Его бледная кожа была почти посеревшей, рука, прижавшаяся к боку, — в багряной крови. Но длинные черные волосы, убранные в хвост, невозможно было спутать. Сердце внезапно с силой сжалось и ударилось о ребра. Саске почувствовал, что или сейчас не будет способен здраво мыслить, или его ноги откажут держать его бренное тело. В этот миг все резко позабылось в этом мире: раненые, война, коченеющий труп Неджи. Саске слетел с места и кинулся к брату, едва не падая от спешки на грубый бетон. Шмякнувшись на колени, он почти растянулся около Итачи и застыл рядом, в неверии разглядывая его. Конечно, он сразу узнал своего старшего брата. Эти потрескавшиеся губы с запеченной на них кровью, закрытые впалые глаза с дрожащими ресницами и огромными кругами под ними, прежде чистые волосы. Итачи пах кровью и потом, но Саске было наплевать. Итачи постарел, его лицо осунулось, но это был он, все тот же старший брат. Саске дрожащими руками погладил лицо брата, чувствуя, как замирает собственное сердце. Как это странно, опять испытывать какие-то чувства. Как странно ощущать переживания. От прежнего безжизненного механизма в какой-то миг ничего не осталось. Все забытые за три года чувства вспыхнули с новой силой. Саске погладил щеку Итачи, собираясь позвать его, как вдруг осекся: почему он не реагирует на прикосновения и сидит с закрытыми глазами? Саске метнул взгляд к окровавленной руке брата. Как он мог забыть! Бескровные пальцы сбросили с тела ладонь Итачи, и Саске чуть не выругался. Ранение. Все инстинкты врача тут же дали о себе знать. И это уже были не брат с братом, не любимый с любимым, а медик и пострадавший. Все три года показались сейчас огромной, бесконечной и жестокой практикой, пробой пера перед миссией спасти брата — последнее, что осталось. Саске аккуратно, поддерживая тело за плечи, уложил Итачи на пол. Скинул сумку, открыл ее. Достал спички, коробку с инструментами. Приподняв одежду брата, Саске полил руки спиртом и начал осматривать ранение, чувствуя, как предательски дрожат руки, как в душе скапливаются волнение, боль, страх. Глаза защипали, в горле защекотало. Нет, только не плакать, пусть даже от радости, Итачи не должен видеть этого. В ответ на прикосновение к ране тот глухо простонал, почти безнадежно. Саске нахмурил лоб. Да, ему же больно. Нужен морфий. И тут Саске застыл. У него не было обезболивающего. Ни капли. Никакого. Весь запас он потратил на брата Сая. Вот ведь. Саске зажег спичку и подсунул в пламя пинцет. Рана была неглубока на удивление и не задела органов. Только порвала немалый сосуд, и если бы Итачи умер, то от потери крови или ее заражения. Мерцающий металл пули был виден невооруженным взглядом. Неджи, что за проклятая скотина. Почему эти двое стреляли друг в друга, если принадлежат одной стороне? Ведь у них у обоих белые ленты на руке, как и у Саске? Да? Саске чисто автоматически нашел глазами ленту на запястье брата и почувствовал, как холод и непонимание скользнули в душу. Черная. Лента была черная! Как такое может быть возможным? Итачи — предатель? Саске шикнул, когда пламя спички опалило ему пальцы. С раздражением он отбросил ее в сторону, переводя взгляд на бледное лицо Итачи. И этот человек теперь ему враг по нынешним законам мира? Нет. Ни за что, кем бы он ни был, он его любимый брат. И точка. Стараясь забыть о том, что официально они с братом теперь враги, Саске поднес пинцет к ране. Но едва дотронулся, как опять услышал тихий и жалобный стон, под которым сжалось сердце. Саске осторожно навис над братом, наклоняясь к его лицу. Все еще не открыл глаза. Но он же в сознании? — Брат, — Саске начал вглядываться в дрогнувшие губы. Секунда — и он осторожно коснулся их. И вдруг стало так больно, так странно, как будто что-то повернулось в душе Саске, отчего сжалось сердце и забурлила кровь. Не успел Саске понять, что с ним и со всем миров вокруг, как почувствовал горячую слезу, стекающую вниз по щеке. — Брат, это я, — Саске отстранился и тут же наткнулся на почти полоумный взгляд черных глаз Итачи. Что-то странное было в этом взгляде, что-то сумасшедшее. Может, влага в них? Итачи показалось, что внутри у него что-то оборвалось. Он уже умер? Или это сон? Или бред перед последними судорогами? Итачи даже не пытался сдержать накипавшие слезы. Так больно, так счастливо и несчастливо ему еще никогда не было. Над ним склонилось лицо его младшего брата, родное, только немного повзрослевшее и грязное. Он начал с недоверием всматриваться в него. Нельзя терять голову от иллюзий. Итачи шире открыл глаза. Неужели, правда? Быть бы уверенным, что это не сон. Видеть это взгляд вечно, пусть в бреду, слышать этот голос в горячке. Или Итачи уже в аду? — Кто ты? — прошептал Итачи бескровными губами. Саске почему-то стало страшно под его страшным взглядом. Он наклонился вперед и почти прикоснулся к губам брата. — Это я, Учиха Саске, твой младший брат. Саске, твой брат. Итачи, ты меня не помнишь? — почти с отчаянием прохрипел Саске, в буре эмоций сжимая плечи брата. — Саске, — тихо повторил Итачи. — Но ты же умер, да? — Я? — Саске с усилием сглотнул. — Что ты! Конечно, нет. Я тут, с тобой, вот я, видишь? — Саске сжал руку брата, прижав ее к своим губам. — Я сделаю тебе небольшую операцию, это будет больно, терпи. Ладно? — Саске, Саске, — Итачи начал захлебываться этим именем, впадая в какую-то сумасшедшую горячку. Он начал судорожно хвататься за младшего брата, незаметно для себя растягивая губы в усталой улыбке. — Это ты, правда? — Да, — Саске аккуратно поцеловал худую щеку. — Тише. Саске сполз немного вниз, хватаясь за пинцет. Снова обработал его в огне, обильно облил руки спиртом. Левую руку поднес ко рту брата, плотно зажимая его губы, а другой рукой прикоснулся к ране. — Терпи. Итачи судорожно выгнулся от яркой вспышки боли. С ресниц сорвались слезы, скатываясь по лбу к вискам. Он глухо закричал в ладонь брата, прикусывая его палец. Опять боль. И еще более невыносимая. Сколько можно мучиться? Саске, наконец, ухватился за пулю и дернул ее, сбрасывая на пол. Потом быстро убрал пинцет, достал вату, прижал к ране. — Все, не кричи, все прошло, не кричи, — монотонным голосом повторял Саске, убирая ладонь от лица Итачи. Палец посинел и кровоточил: брат прокусил его. В сумке Саске быстро нашел бинт. Еще пару минут провозившись с раной, Саске пришел к выводу, что через два-три дня она уже не будет давать о себе знать. Бинт нарезал круги вокруг туловища, пока не был завязан в узел. — Вот и все, — ласково улыбнулся Саске, опуская футболку брата. — На улице зима, а ты в какой-то кофте и без куртки. Захотел заработать пневмонию? — Саске перебрался выше, кладя голову Итачи к себе на колени. — Что ты плачешь? Ты большой мальчик и должен терпеть боль без слез. Здравствуй, что ли, — Саске стер слезы со щек брата. Тот лишь пару раз вздохнул и поднял глаза на младшего. — Давно не виделись, брат. Ты постарел, — выдал смешок Саске. У самого у него в голосе так и дрожали нотки, напоминающие детские слезы. — Мне сказали, что ты и родители умерли, — прошептал Итачи. — Нет, я не умер, но мама и папа… Они расстреляли их и сожгли тела в нашем доме, — Саске опустил голову. — Когда ты написал последнее письмо… Кстати, ты не писал потом. Почему? Я ждал каждый день, мама ждала, — Саске поборолся с накатившим всплеском обиды и горечи. — Забудь. Так вот. Ты написал письмо, но отец разорвал его на части, не дав мне и матери. Я не знаю, как сказать тебе, что я ощущал тогда. Я был в ярости. Нагрубил отцу и невинной матери и пошел к себе, собирать вещи. Перед этим тебе написал. Ты получал мое письмо? Итачи моргнул. Влажные глаза блестели. То ли от еще не угаснувшей боли, то ли от эмоций. — Я его наизусть помню. — Адрес я узнал у Шисуи. Написал тебе и отправил. Пришел домой, а отец запер меня в комнате, когда узнал, что я собираюсь на войну. Что мне было делать? Я выпрыгнул из окна и сбежал, а ночью пришли какие-то люди и всех убили. Я только потом об этом узнал. Утром. Решил, что буду уничтожать всех, кто носит черную ленту. Брат, — Саске наклонился к нему. — Что с тобой? — Ничего, — выдавил Итачи, закрывая глаза ладонями. Пару раз вздрогнув, он испустил тихий стон, похожий на всхлип. Он не мог остановить этот поток слез, он рыдал, сжимаясь в комок. — Брат, тихо. Не надо, — Саске сжал губы, чувствуя, как у него самого все сильнее щекочет в горле. — Все позади. Ничего не изменить. Что ты как ребенок? Ты же сам учил меня. Я люблю тебя. — Я тоже, — Итачи убрал руки. Его воспаленные красные глаза были сухи. — Я страдал, думал, что ты умер. А оказывается, — Итачи глубоко вздохнул. — Только теперь все еще хуже. Нам нельзя быть вместе. — Почему? — Саске поцеловал брата в лоб, как вспомнил о черной ленте. — Из-за этого? — он дотронулся до чужого запястья. Итачи только вздохнул. — Да. Мы теперь враги. И больше этого ничего не может быть.