20-я глава. Люди и ангелы
9 декабря 2016 г., 12:07
Слушая рассказ матери о страшном случае с девочкой и псом, Катя даже не сумела заплакать – слишком уж жутко. Мать же смаковала каждую деталь, а если о чем-то не знала наверняка, придумывала самостоятельно.
– Давай сменим тему, – выдавила Катя, хотя сомневалась, что из ее мыслей быстро выветрятся зверские сцены, представленные в красках.
– Ну ладно, – неохотно согласилась мать. – У тебя что произошло, если явилась за полночь?
– Мы с Дамианом поругались… Он настоящая сволочь! – выкрикнула девушка, выплескивая эмоции. – Мам, ну почему его тянет на правонарушения?!
На какие именно, Катя умолчала, ибо мать, пусть и принявшая выбор дочери, могла вызвать милицию к «зятю», занявшемуся грабежами.
– Это только ему известно, – сердито отозвалась родительница. – Вот твой отец тоже в криминале погряз!
– Он же, наоборот, его расследовал.
– Все равно с преступниками якшался! – разошлась мать, ненавидевшая бывшего супруга, зато «благополучно» связавшая свою жизнь с его коллегой – нынешним заключенным Федей. Несмотря на то, что он далеко не ангел, мать относилась к нему нежно и терпеливо ждала из тюрьмы.
Без передышки она костерила Пескарева минут десять, и Катя согласилась с отцом, называвшим бывшую жену «пилой» и «злющей бабой». К счастью, мать спохватилась, что ей к семи утра на работу, оставила Пескарева в покое (тот, наверно, изрядно икал) и принялась стелить кровать для Кати.
Оставшись в комнате одна, патологоанатом легла, прижав к себе старого плюшевого мишку, и горестно вздохнула. Кончилась ее замужняя жизнь, теперь развод и девичья фамилия…
«И черт с ним! – решила Катя. – Ребенка не хочет, на мое мнение относительно преступлений плюет… Значит, никогда меня не любил».
В то же самое время Дамиану, исследовавшему подворотни подсознания, привиделся кошмар похлеще того, с головами. Невероятным усилием воли гипнотизер выволок себя в реальность, сгреб подушку, трясясь от страха, начал ей жаловаться… Как вдруг осознал: это не его Наездница.
«Я обязан ее вернуть, – решил Дамиан. – Но как быть? Детей я завести не сумею, рэкет бросать глупо – такой шикарный источник доходов… Значит… А, к черту! Что-нибудь придумаю».
***
Людвиг проснулся первым, встал с дивана, оделся и посмотрел на спящую Снежану. Как богиня, она почивала, разметав длинные черные локоны по подушке и изящно обняв угол одеяла. Быть может, Роковая спала вполне обыкновенно, но Людвигу она казалась небожительницей из древних саг, которая осчастливила смертного. Или он осчастливил ее. Этот вариант мясник выбрал как наиболее вероятный и который печалил. Поставив чайник на плиту, Людвиг впервые в жизни захотел курить с собой наедине. В навесных шкафчиках сигарет не нашлось – не полезешь же за выброшенной пачкой в мусорное ведро. Пришлось заглушить жажду никотина крепким несладким кофе, отчего нещадно горчило во рту. – Доброе… – наткнувшись на не слишком радостный взгляд Людвига, мужественно допивавшего чашку, Снежана – непричесанная и еще сонная – растерялась. Она ожидала более приветливого вида. – Доброе, – отозвался мясник и спросил с присущей ему вежливостью: – Что будешь пить – чай, кофе? Я на всякий случай сделал и то, и другое, – Людвиг указал на заварочный чайник с ситечком и турку на подставке для горячего. – Пока ничего, – тихо ответила Роковая, гадая, что могло так повлиять на Людвига, смотревшего на нее с обожанием до и во время совместно проведенной ночи. «Я ошиблась. Ему было плохо, и я помогла с утешением, только и всего. Что ж, бывает. Я не жалею о содеянном». Снежана больше не проронила ни слова и села, уставившись на сахарницу с крышечкой от другой посудины, что освободило Людвига от продолжения беседы, которая могла стать для них обоих мучительной. Роковой он был нужен в качестве сопереживателя ее незавидного положения скиталицы. Бывшая певица жаждала понимания и ласки от любого искреннего человека. А уж волшебник тем более заинтересовал. Поэтому все у них ночью так хорошо и сложилось. Он любил ее, она просила у него защиты и заботы. Каждый получил то, что хотел. «Лишь бы ей стало легче», – добровольно принес себя в жертву Снежане Людвиг. В конце концов, его мечта осуществилась. Что еще можно желать? Что внезапно Роковая воспылает к нему чувствами? – Я ухожу, – сказал Людвиг, и бывшая певица резко вздрогнула, аж стол дернулся. – Ты столько месяцев искал меня, чтобы вот так взять и уйти? – с трудом произнесла Роковая, чье сердце, казалось, затаилось в ожидании ответа. – Я здесь, рядом: живая и настоящая. Если ты сомневаешься во мне, то загипнотизируй и узнай правду. Жаль, что я не узнаю, о чем ты думаешь… – Я думаю только о тебе, – признался Людвиг. – А я о тебе, – Снежана поднялась, и мясник ее обнял – действительно живую, теплую и несправедливо осужденную за пользование им как средством для снятия стресса. После столь тесного душевного контакта сразу поверилось в слова Брунгильды: «У любого в мире есть своя половинка – хоть у умника, хоть у конченого идиота. Уж коли довелось им встретиться, то хрена с два их что-то сможет разлучить. Потому как они становятся как спаянные детали, не отдерешь».***
В танцевальном зале «Мотылька» было светло, в отличие от сцены, где в сумраке от погашенных ламп маячило несколько теней в дальнем углу. Тени перешептывались, но когда Лешковский приблизился к сцене, затихли и замерли. – Зовите их сюда, – Степа распознал в силуэтах девушек, испуганных и сбившихся в кучу, словно овцы, загнанные волком в тупик. – Красавицы, идите-ка к нам, – медовым голосом пропел Станислав. Медленно тени двинулись со сцены вниз по узкой шаткой лесенке. Всего их было шестеро – молодые, худенькие, грациозные. Без сомнения – танцовщицы, судя по пластичности движений. У одной, рыженькой, одетой в свободное черное платье до колен (наверно, предназначенное для репетиций), на скуле темнел синяк, у второй, заплаканной брюнетки в футболке и спортивных штанах, была разбита губа. Остальные тоже имели подобные травмы на лицах. – Что не поделили? – спросил Степан. Танцовщицы молчали, опустив глаза и переминаясь с ноги на ногу. – Не бойтесь, говорите, как есть, – с натянутой улыбочкой велел худрук. – Ничего… – пробормотала рыжая. – Откуда тогда у вас синяк? – Ударилась… – О чей-то кулак? – Нет… О раковину в туалете… – А я споткнулась и упала, – осмелела брюнетка. Тоже расхрабрившись, прочие девушки стали наперебой перечислять, кто где заработал ссадину или рану: влетела в дверной косяк, оцарапалась о торчавший гвоздь… – Видите, бытовые травмы, – подвел итог Лешковский. – Так вы сами сказали про драку, – напомнил не теряющий бдительности Синичкин, хотя танцовщицы отвлекали от расследования побитыми, но все равно красивыми личиками. – Это я соврал, пошутил, – выкрутился художественный руководитель. – Ну хорошо, – прикинулся поверившим дурачком Степа и прямо-таки ментально уловил общий испуг девушек, решивших, что милицию очень легко обмануть. – Кроме вас и танцовщиц в клубе кто-нибудь есть? Директор, уборщица? – Директора нет, он на репетиции не ходит. А Дарья Михайловна… У нее выходной, – излишне быстро объяснил Станислав, вытирая потный лоб, к которому прилипли волосы. – Уборщица в клубе, – выступила вперед светловолосая танцовщица, державшаяся правой рукой за щеку, будто у нее болел зуб или по нему хорошенько врезали. От девушки запахло приторными духами, и Синичкин оглушительно чихнул. Резкий запах заполз в нос и Степе, однако он замер на получихе. Эта танцовщица невероятно похожа на Анжелу Калинину – мулат прекрасно запомнил фотографию белокурой красотки! Но разве такое возможно?! Анжела же в колонии-поселении. Или она сбежала оттуда?! Ведь информации из легальной милиции пока что не получено! – Как вас зовут? – просипел Степан. Из-за потрясения в горле мигом пересохло. – Калинина Виктория. «Она ее сестра-близняшка. Как же тесен мир», – мулат не сводил глаз с ангела номер два.
