Убийцы убийц

      На одной даче садового товарищества предавались не сну или любовным утехам, а размышлениям относительно преступника – художественного руководителя «Мотылька» Станислава Игоревича.       В баре план Людвига Пескарев оценил одобрительным хехеканьем, признав метод выбивания признания из Лешковского не типичным для милиции, зато эффектным. Снежана тоже согласилась изменить певческое амплуа на актерское, хотя немного волновалась – удастся ли достоверно сыграть свою роль. Поделившись с друзьями идеей, Людвиг засомневался: в случае неудачи Роковой на артистическом поприще они сумеют защититься и от худрука, и от его возможной охраны. Но что делать, если Лешковский сбежит и вдобавок заявит на «актеров» в ту же милицию то ли за розыгрыш, то ли за умышленное доведение до умопомрачения?       – Всё у нас получится, – Снежана поцеловала Людвига в щеку и отодвинула от него недопитую чашку кофе, третью по счету за ночь. – Хватит бодрствовать, ладно? Нам нужно выспаться перед «представлением», еще заехать ко мне и к тебе домой, позвонить нескольким людям. И если не поспим часов семь, то уснем прямо на пороге «Мотылька».       – Но я не хочу спать, – возразил мясник. Он привык чем-то заниматься ночами, куда-то бежать, с кем-то сражаться, отчего прежние биоритмы нарушились.       – Ну ладно, тогда просто полежим, отдохнем.       Перед женской хитростью еще не устоял ни один мужчина в мире, и спустя пятнадцать минут «простолежания» на Людвига накатила сонливость, поборов бодрящее действие кофеина в организме.       – Спи, у нас впереди сложный день, – прошептала Снежана и, обняв мясника, тоже заснула.

***

      Худрук «Мотылька» в бессильной ярости дергал себя за правый ус, который выскальзывал из пальцев из-за короткой длины и вызывал новую волну гнева.       – Паршивые девки! – ворчал Станислав Игоревич, расхаживая по пустой сцене клуба. – Всех вышвырну и паспорта не верну! Наглые поганки!       Как сговорившись, танцовщицы позвонили утром и сообщили, что: «Я простудилась», «У меня эти дни», «Подвернула ногу», «Бабушка попала в больницу» и всё в том же лживом духе. Напрасно Лешковский вопил в трубку и грозил увольнением – никто из девушек не дрогнул (на расстоянии это далось легче, чем воочию) и не пришел.       Впрочем, одна особа женского пола явилась и громыхала дужкой ведра в туалете, выливая грязную воду после влажной уборки.       – Сколько можно возиться?! – когда грохот прекратился и сливной бачок перестал рокотать, закричал художественный руководитель, отчего по залу гулко прокатилось эхо.       – Уже ухожу, – виновато отозвалась Дарья Михайловна из фойе. – До свидания.       – Прочь, старая ведьма, – прошипел Станислав Игоревич.       За уборщицей закрылась центральная дверь клуба, и Лешковский удивился: почему старуха поперлась не в боковую дверь, бывшей черным ходом? В центральную заходят посетители, а персонал – нет.       – Совсем спятила, дура.       Чертыхаясь, худрук направился в кабинет директора, который от рассеянности оставлял комнату нараспашку. «Надо потихоньку выживать этого маразматика», – решил Станислав Игоревич. Продумать вопрос надлежало с умом, ибо директор поставлен владельцем клуба. А тот, по слухам, был или крутым барыгой, или, наоборот, законопослушным гражданином, чуть ли не из министерства культуры, который держал клуб для души или прироста денег.       На полпути в кабинет, где Лешковский намеревался откупорить и пригубить коньяк директора (потом, на вопрос, отчего в бутылке не достает граммов, следует сказать: «Я не брал ваш коньяк, я бы не посмел! А вы точно помните, что он тут стоял непочатый? Наверно, отпили и забыли»), худрук услышал шорох со стороны черного хода.       – Карга, что ли, снова притащилась?       Быстрым, злым шагом Станислав Игоревич двинулся к боковой двери, намереваясь отругать Дарью Михайловну и выкинуть вон сегодня же. И никаких двух недель отработки по Трудовому кодексу!       У черного хода никого не было, дверь заперта, и Лешковский облегченно выдохнул: видимо, где-то звучно копошилась мышь или крыса. Раньше в клубе их не водилось, однако могли забежать с улицы.       Возвращаясь к лакомой бутылке через фойе, Станислав Игоревич краем глаза глянул в зал и застыл, как громом пораженный.       На сцену падал узкий луч прожектора, но его вполне хватало, чтобы рассмотреть сидевшую на стуле женщину в черном! Миг – и свет погас.       Коротко взвизгнув, худрук зажал ладонью рот и уставился в темный зал. Показалось! Еще не пил, а уже глюки.       – Это всё от нервов, – успокоился Лешковский и смело зашел в зал.       Тихо и, конечно же, тьма, хоть глаз коли. Надо включить свет и окончательно убедиться, что в клубе кроме него никого нет.       – Я тебя заждалась, – раздался глубокий женский голос со сцены.       У Станислава Игоревича затряслись колени в модных штанах, однако он не бросился к выходу. «Кто-то вздумал шутки шутить», – рассердился художественный руководитель, устремляясь к сцене. Ощупывая рукой стены во мраке и поднимаясь по лесенке, Лешковский оступился, выровнялся и хотел было свернуть направо, к выключателям за занавесом. Плотная ткань обволокла его и не пускала вперед. Закрутившись на месте, худрук замотался в занавес, как в кокон.       В зале прозвучал негромкий смех.       – Твою мать! – с трудом Лешковский выпутался из ткани и пошел к центру сцены, намереваясь сцапать шутницу.       Больше двух шагов он сделать не сумел: ногу кто-то обвил и резко потянул на себя, отчего Станислав Игоревич плюхнулся животом на доски. Однако упорно пополз к цели.       – Кто ты, черт тебя дери? – сбившимся от удара голосом спросил худрук.       Над тем, кто подцепил ногу чем-то вроде крюка, он не размышлял. Не орда же здесь приколистов? Может, сам угодил в загнутый кусок проволоки.       – Я та, кого ты умолял явиться.       – Кого же?       Зажегся свет, и теперь Лешковский в деталях рассмотрел говорившую с ним женщину. На голове черная маленькая шляпка с густой вуалью, поэтому лица не видно, черные длинные волосы лежат на плечах, укрытых черным мехом, ниже черное бархатное платье: спереди короткое – колени в ажурных чулках, сзади длинное – подол лежит на полу. Наиболее впечатлили туфли с тонкими каблуками, сантиметров десять, не иначе! И как она на них ходит?       – Пиковую Даму, – ответила женщина.       – Детский сад, – скептически хмыкнул худрук, поднялся на ноги и собрался устроить незнакомке взбучку, чтобы та рассказала о заказчике. Какая-то зараза решила поржать над Лешковским? Никакой пощады!       Никуда Станиславу Игоревичу пойти не пришлось: его подняли сзади за шкирку в воздух!       – Не трепыхайся, – произнесла «Пиковая Дама». – Тебе не преодолеть моих сил. И ты прав, поистине детский сад – вызывать с одноклассниками мой дух и смеяться. Я не терплю насмешек. Но тем не менее я перед тобой. Что ты хочешь?       Вот тут-то художественному руководителю стало жутко! Это не розыгрыш! В шестом классе он с мальчишками действительно просил предстать перед глазами Пиковую Даму. И желание сбылось…       – Так ты должна быть старухой… – еле шевеля онемевшими губами, припомнил Лешковский произведение Пушкина.       – Я могу быть кем угодно.       – Ужас…       Худрук заставлял себя не верить этой ерунде, но не получалось. Пусть женщина нарочно оделась в черное, изображая дух, а кто же обладает невероятной силой, чтобы запросто поднять человека и удерживать на весу?!       – Ну если у тебя нет желаний…       – Есть, есть! Я хочу избавиться от тупого директора, стать главой «Мотылька», наказывать танцовщиц и певиц! Умоляю, сделай это всё!       – О, как много! – ласково отозвалась «Пиковая Дама» и встала со стула. – Расплата тоже будет большая.       – У меня много денег, – радостно сообщил Станислав Игоревич. – Сколько тебе нужно? Погоди, ха! Духи пользуются деньгами?       За шутку воротник Лешковского сдавили так, что он едва не задохнулся и задрыгал ногами.       – Мне нужна... КРОВЬ! – воскликнула женщина в черном и протянула к горлу худрука руку с алыми заостренными ногтями.       – Помогите… – просипел мужчина.       – Никто тебя не услышит, – сказали за его спиной до того спокойно-равнодушно, что Лешковский покрылся ледяным потом. – Но ты можешь покаяться перед смертью в своих грехах. Amen*.