Дело Дяди Феанора

– Что? – переспросил, недоумевая, Финдекано. – Ее же отравили. – Ну, застрелили чем-то отравленным, дротиком или иглой. Если тебя так волнует то, что я неправильно выразился, то я могу сказать, что ее закололи. Настроение у Алатара было приподнятое и шутливое, но Нолфинг его веселья не разделял. – Поясни. – Есть у меня болтливая подружка - патологоанатом, так она мне кое-что рассказала про Ириссэ. Я подумал, что ты имеешь право знать... След от укола медицинской иглой немного другой, чем тот след, через который Эленвэ якобы ввела Ириссэ наркотики. Он обычно под лёгким наклоном и располагается над венами, на руках или бедрах. А тут просто дыра в шее, вертикальная. Причём игла довольно толстая, массивная такая. Конечно, можно сказать, что размер иглы довольно большой, такую используют, когда кровь на анализ из вены берут, но дырявить такой штуковиной тонкую девичью шею попросту опасно. – Эленвэ могла и не знать этого. Почему врачи скорой, констатировавшие смерть, этого сразу не заметили и не сообщили? – Верно мыслишь, друг мой, – бодро усмехнулся в трубку седовласый. – Во-первых, они просто врачи, а не судмедэксперты. Во-вторых, внешне след такой же, как и от обычной инъекции. Но для того, чтобы никто ничего не заподозрил, нужно было очень аккуратно вытащить иглу и обработать место укола. – Эленвэ могла ее застрелить? – У неё был иголкомет? Дротики? – Я не знаю. Иголкомет... Такое слово вообще есть? – Ну, я образно. Но суть в том, что для того, чтобы игла вошла так глубоко, нужно иметь мощное оружие или стрелять с большого расстояния. Хотя бы метров с десяти, минимум. Фингон задумался. Маэдрос, слышавший этот разговор, тревожно застыл. От кровати Ириссэ в любую сторону насчитывалось не более пяти метров. Комната ее была небольшой. – Это не мог быть кто-то, кто стоял в комнате, – продолжал Алатар. – Эленвэ пришлось бы вылезти в окно и стрелять откуда-то оттуда. Или из коридора под очень странным и неудобным углом, а потом уложить так, будто с окна стреляли. Или вообще подкараулить на улице, а потом затащить в кровать. – Ириссэ почти не выходила из комнаты. У неё были слабые ноги и здоровье. – С такой-то невесткой оно и не удивительно. Тогда либо из коридора, либо из окна. – Из окна. Там как раз дерево в метре-двух от него, массивное... – Почему ты думаешь, что именно оттуда? – Из коридора только в шкафы, стену или стол можно попасть. Ни кровати, ни стульев, ни кресла оттуда не видно. – А почему ее не могли застрелить, пока она стояла возле стола? Финдекано замолчал. – Надо подумать и проверить. Алатар сбросил трубку, коротко попрощавшись, и Фингон замер, задумавшись. Пустит ли их Турукано в свой дом теперь? Было бы неплохо внимательно рассмотреть то дерево, которое растёт напротив окна Ириссэ. Если этот убийца стрелял с него, то, взбираясь на высоту второго этажа, он мог и сломать пару ветвей... – Тебе не кажется подозрительным то, что Аредэль убили на следующий день после того, как она рассказала тебе о этом... Как же его... Вилванаре? - прервал его размышления Руссандол. Финдекано нахмурился. – Кажется, потому я и лезу в это дело. Оно меня вообще не касается. – Как же не касается? – Вот так и не касается. Я с твоим ещё не разобрался, да и никто не просил меня ничего расследовать. Маэдрос замолк, как-то удивленно сначала глянув на друга, а затем шумно выдохнул, отвел взгляд и сел на стул рядом. – Так чего же лезешь? Природное любопытство? Или ты думаешь, что... Что смерть отца как-то связана с Ириссэ и..? Финьо не подтвердил, но и не опроверг эту догадку. Он вообще никак на слова рыжего не отреагировал, и Руссо, "потянувшись" к его мыслям, наткнулся на преграду, которую сломить или обойти не смог. Финдекано размышлял или, что вероятнее, что-то замышлял. И явно пока что не собирался его, Нельяфинвэ, в свои планы посвящать. *** – Я не понимаю, какого... Зачем мы вообще это делаем, если могли просто попросить, – недовольно проворчал Майтимо, прижимаясь спиной к стене. Они сидели на заднем дворе, под окнами кухни Турукано. Прямо над кухней располагалась комната Аредэль, и Финдекано из своего убежища внимательно рассматривал в бинокль ветви покореженной, но крепкой и массивной сосны. Нельо же стоял "на шухере", вжимаясь телом в стенку и внимательно глядя на дорогу перед воротами. – Он бы нас не пустил, – лениво пояснил Фингон, явно не настроенный на беседу. – Теперь это для него храм скорби, и каждая пылинка тут священна и для чужих глаз не предназначена. Подружка Алатара вызвала его к себе. Она отвлечет его ненадолго, даст ещё один повод поскорбить и, может, стимул для дальнейшей жизни - найти убийцу сестры. – Меньше болтай и внимательнее смотри, времени у нас не так уж много. Финдекано с головой погрузился в изучение мелких сучков и веточек дерева, росших у самого ствола. Маэдрос кинул на него мимолетный взгляд и фыркнул. Фингон, сидящий под кустом шиповника и сосредоточенно щурящийся в бинокль, был смешон и умилителен одновременно. Майтимо, конечно, осознавал всю важность занятия кузена, но не мог серьёзно воспринимать эти их шпионские игры и проникновение на чужую территорию. Проникновение со взломом - коридор Финьо уже проверил. – Ага! – с радостью ребёнка, вытащившего из реки свою первую рыбу, воскликнул Нолофинвион. Он протянул бинокль другу. – Гляди. Вон там, как раз на уровне окна Ириссэ, надломана ветка. – Не вижу. Ветка как ветка. – Вглядись внимательнее, там трещина и смола в ней. Ветка прогибается немного. И ещё одна, чуть ниже. Видимо, когда забирался - оступился... – А ты не думал, что трещина могла образоваться там естественным путём? – Нет. Для того, чтоб ее надломить, нужно приложить силу или иметь нехилый вес. Да и к тому же смола совсем свежая. – Прекрасно, – нахмурился Маэдрос. - У нас на данный момент имеется: прыгающий по деревьям толстый дикобраз, которому чем-то не угодила наша двоюродная сестра, подтверждение твоей теории и машина Турьо, которая только что остановилась у ворот. Выбраться с чужого двора оказалось сложнее, чем забраться туда. Финьо подозревал, что Турукано все-таки заметил их, когда они перебрались через высокую ограду, но позволил уйти. От активных действий и продуктивной работы у обоих парней слегка приподнялось настроение. Все же для них это было в какой-то степени небольшое и забавное приключение, которое хоть немного, но развеяло унылый мрак бездействия последних дней. – Знаешь, эти иглы навели меня на мысль об одной штуковине, которую я видел у Галоти, – сказал Финдекано кузену по дороге домой. – Духовое ружье синдар. Не помню его названия, но у нолдор тоже такое есть. Оно как раз иглами стреляет. Галоти сказала, что из такого вот нолдорского ружья и была убита жена Эола. Тогда синдар подумали, что это была угроза со стороны Финвэ, и эта смерть стала поводом для разрыва дружеских отношений между синдар и нолдор. – Думаешь, это как-то связано с общинами? - Пока ещё не знаю...Слушай, давно я в своём офисе не был, заказов не выполнял. А за аренду платить как-то надо ведь. К кузенам снова вернулось рабочее настроение. Вернувшись в привычную колею жизни, оба стали слишком мало внимания уделять расследованию, хотя Финьо иногда, пока было свободное время, читал дневник Феанора и все ещё пытался как-то проникнуть за завесу тайны, что скрывала правду о смерти дяди. Но тщетно - каждый раз он заходил в тупик, забрасывал, а на следующий день начинал заново. Маэдрос же, казалось, после того разговора с Турко умерил свой пыл и потерял интерес к расследованию, относясь ко всем теориям и догадкам Фингона с долей скептицизма и презрения. Всем своим видом он показывал, что считает работу детектива грязной и глупой, бесполезной тратой времени, и не собирается дальше участвовать в деле. Но неизменно, методично, каждый день приходил в офис друга, сидел там пару часов, слушал Фингона и помогал ему, как мог. Кажется, Келегорм был прав – это дело и правда стало лишь поводом для того, чтобы находится рядом с кузеном подольше, стать к нему ближе. Дела шли, в общем, неплохо, и в ближайшее время Финдекано планировал съехать от Майтимо. Тот глубоко в душе был против, но не подавал виду. Он уважал решение друга и понимал, что не может привязать его к себе и запретить жить своей жизнью. Фингон не принадлежал ему и ничего не испытывал по отношению к рыжему, кроме дружеских чувств. Ну, Майтимо так считал. Может, чувств и не было, но мысли... О, если бы он мог пробраться в разум Финдекано! Но тот в последнее время слишком чутко следил за тем, чтобы барьеры всегда были подняты и никакие Феаноринги не могли их снести. Нельяфинвэ думал, что таким образом Фингон пытается от него оградиться, пытается перестать чувствовать его по внутренней связи и ослабить ее. На самом же деле ограждал Финдекано не себя от Маэдроса, а Маэдроса от себя. – Я не понимаю, как ты можешь работать с этим с утра до вечера, - заявил Руссандол, от нечего делать проводящий время в офисе кузена. – Копание в чужом грязном белье – нудная работа. Ты не устал ещё? Почти ночь ведь. – Я тебя не держу, – лаконично отвечал ему Финдекано. – Поздно уже, – пожал плечами Феаноринг, давая понять, что ему некуда деваться. – Я у тебя сегодня останусь. – А машина? – оторвал взгляд от своих записей Фингон. Эта идея ему не понравилась. – Я сегодня на метро, машина в ремонте. – Я давно не был в своей квартире, – начал выдумывать на ходу отговорки Нолфинг. – Там нужно убраться и хотя бы приготовить спальное место. К тому же, у меня нет с собой ключей... – Там код. Финьо неловко замолчал. – Если ты не хочешь меня пускать в свою квартиру, я лягу спать на этом столе, – предупредил его рыжий. "Я не против, раздевайся", – промелькнула мысль в голове у Финдекано, но он успел ее перехватить и подавить прежде, чем Майтимо бы ее обнаружил. Нолофинвиону никогда ещё не было так стыдно за свои мысли. И такое было не раз и не два. Пытаясь совладать со своей фантазией, Нолфинг уходил с головой в работу или же бесконечно менял любовников. Маэдрос не знал причин такого поведения, обижался, хоть и ругал себя за это и не показывал чувств. Чего удивительного? Это было вполне в стиле Фингона. До того, как они впервые переспали, все так и было. Теперь их непонятные отношения стали снова дружескими и понятными, а значит, все снова будет как прежде. "Ну, хоть не пьёт",– успокаивал себя рыжий. Не пил Финдекано по одной простой причине: не с кем. К случайным собеседникам в барах душа не лежала, одному пить неинтересно, а с Майтимо – опасно. Под градусом Нолфинг мог снова начать вешаться на кузена. В честности Руссандола Фингон не был уверен, и подозревал, что тот вполне мог бы воспользоваться таким состоянием друга. Но самое страшное для Финьо - осознание того, что он был бы и не против. Даже в собственной квартире ему пришлось спать на диване, уступив гостю кровать, лишь бы только не лежать рядом. Обивка дивана, несмотря на чистку, все ещё имела противный сладковатый запах, который на протяжении всей ночи вызывал у Нолфинга тошноту, воспоминания и тревогу. На следующий день он снова позвонил Артано, и Артано радостно согласился встретиться этим вечером. Артано вообще был благодушно расположен к своему новому другу и, несмотря на небольшой опыт их встреч, общался с Финьо, как со старым знакомым. Фингон пришёл. Ничего не вышло. – Нет, стой, прекрати, – блондин надавил на плечи Финдекано, отстраняя его от себя. Парень прекратил покрывать поцелуями чужую шею и непонимающе воззрился на Артано. – Так не пойдёт. – Что не так? – Нолофинвион приподнял бровь. – Ты совсем какой-то... – юноша окинул двусмысленным взглядом силуэт Фингона, нависающего над ним, – ...поникший. В твоих движениях нет эмоций, страсти, желания, в конце концов! Ну, говори, чего стряслось? – Да ничего не стряслось, – буркнул Нолфинг, хмурясь. – Ты не хочешь? – Хочу. – Непохоже на то. В чем дело? – Я пришел сюда не за консультацией психолога. Артано сел ровно в кресле и, одернув рубашку, скрестил руки на груди. Он ничего не сказал, но в его взгляде сочилось понимание, скептицизм и упорство. Однако Нолфинг был не из тех, кого проймешь такой игрой в гляделки – за годы жизни с его серьезным отцом и дружбы с Майтимо он научился не поддаваться подобным манипуляциям, и потому в ответ устремил на блондина самый тяжелый из своих взглядов. Артано нарушил молчание первым. – Знаешь, я знаком с множеством людей, и те, что попадают ко мне... – В постель, мысленно продолжил Финдекано, – ...в объятия, попадают туда либо из-за моей корысти, либо по ряду причин, которые в большинстве случае связаны с моей самовлюбленностью. Не думай, что я разбрасываюсь своим номером и каждый вечер у меня новый партнер, нет. Но те, кто получает право со мной встретиться, звонят в основном по двум причинам: от искреннего восхищения мной или от отчаяния. И что-то я не замечал твоих влюбленных взглядов. Речь Артано ничего в Фингоне не пробудила и не всколыхнула, и юноша воспринял его молчание как знак к продолжению своего монолога. – Я не так уж раскрепощен и развязен, как тебе могло показаться. На самом деле редко когда меня кто-то может заинтересовать. Как я уже говорил, это два типа людей: те, кто восхищается мной, и это мне безумно льстит, и те, кому просто некуда больше пойти. Второй тип мне нравится больше, так как такие люди не ждут от меня любви, не нуждаются в моей привязанности и не пытаются стать моими любимчиками. Я привлекаю их, а их независимость и одиночество привлекают меня. Но знаешь, такие отношения на одну-две ночи быстро выдыхаются, становятся неинтересны им. Знаешь, почему? Финдекано выжидательно смотрел на Артано. Тот подался чуть ближе к брюнету и медленно, даже как-то ласково, погладил его по щеке. – Потому что они тоскуют, – с какой-то горечью и печалью в голосе выдохнул в губы Нолфинга юноша. – Я им не нужен, им нужна замена. Они целуют меня, закрывают глаза и представляют кого-то другого на моем месте. Это может быть образ из головы, так как такие люди страдают от одиночества и нуждаются в человеке, близком, своем человеке, а некоторые представляют вполне конкретную личность. Кого представляешь ты, Финдекано? Финдекано выдохнул, садясь на стул напротив и опираясь руками на письменный стол. На этот раз слова Артано нашли в нем отклик, хоть парень и не хотел этого признавать. На самом деле он с трудом удерживался от того, чтоб не уронить лицо на сложенные на столе руки или не зарыться пальцами в свои волосы, низко опустив голову. Или нервно закурить. Но гордость была сильнее, и Финьо не признался бы блондину в слабости. Вместо этого он небрежно приподнял бровь и долго, испытующе смотрел на человека напротив. Наконец, чуть прищурившись, он усмехнулся одними лишь глазами. – А кого представляешь ты? Эти слова попали прямиком в цель. Артано вздрогнул, и Фингону показалось, что за секунду на его лице промелькнуло столько боли, страха и злобы, что брюнету самому стало больно и даже стыдно. – Это из-за того рыжего? – будто бы небрежно бросил Артано, игнорируя вопрос Нолофинвиона. Парень непроизвольно напрягся, и светловолосый заметил это. – Вижу, что из - за него. – При чем тут он? – В первую нашу встречу от него исходили такие волны ненависти ко мне и ревности, что у меня волосы на руках чуть было дыбом не встали. Этого парнишу здорово выбесил твой флирт со мной. Он считает тебя своим. Не безосновательно, думаю? У вас не все в порядке, потому ты и бегаешь ко мне, и шепчешь так трогательно его – его же Нельо зовут? – имя, вжимая меня в... – Прекрати. – Говори, – приказал Артано, и голос его был такой властный, глаза – такими холодными, а поза – такой напряженной и при том расслабленной, уверенной, что у Финьо пробежали мурашки по коже. В этот момент его собеседник был поразительно похож на Майтимо, когда тот выпускает наружу свою властную и уверенную в том, чего он хочет, сторону. Только когда Майтимо был таким, Фингона это возбуждало. Артано же пугал. Как вообще можно быть таким пугающим, будучи совсем еще "зеленым" мальчишкой в несуразной деловой рубашке, расстегнутой наполовину? Как это существо с большими серыми глазами, растрепанными чуть вьющимися волосами и почти смешной самоуверенностью и самовлюбленностью, что так и прет из пышности его кабинета, одежды и аксессуаров, может кому-то приказывать? Как можно бояться его ослушаться? Нолфинг еле подавил волну животного ужаса, поднявшуюся откуда-то из глубин подсознания, еле справился с непонятным самому себе страхом. Инстинкт самосохранения бил тревогу и умолял не продолжать разговор, бежать подальше из этого темного кабинета, от этого пугающего человека. – С чего бы мне раскрывать тебе душу? – выдавил из себя Финьо, и Артано, видимо, пораженный тем, как презренный человечишка еще продолжает сопротивляться и не выложил ему все, застыл. А затем усмехнулся. – А с чего бы мне раскрывать тебе объятия? Этой короткой фразой Артано обозначил свою позицию. "Нет откровений – нет секса". Фингона это даже развеселило. Блондин заметил его улыбку, таящуюся в глубине глаз и уголках губ, и фыркнул. – Ну так что там у тебя с рыжим? – уже более миролюбивым тоном произнес юноша, опираясь о стол и чуть наклоняясь к Финдекано. Финдекано сдался.