Правда или действие?

Юнги всю ночь глаз не смыкает. Потому что Чонгук храпит невыносимо громко, так, что мысли в голове путаются и стены дрожат. Юнги психует, потому что, нет, не из-за этого, Чон ведь как младенец уснул, свернулся клубочком на чужой кровати и только посапывает тихонько. Значит, из-за того, что пришлось мелкому свою кровать уступать. Юнги не привык на дурацком походном матраце ежится. Неудобно и слишком твёрдо. Да. А еще не привык над пьяным Чимином нависать, целовать его до одури мягкие губы и тянуться руками под его футболку. Тёпло и слишком нужно. «Не было», — шепчет он подсознанию. Превращая пестрые картинки, всплывающие перед глазами, в темноту. На пару секунд. А потом снова. Чиминовы глаза. Чиминов рот. Руки. Не было. Юнги вчера перебрал. И сразу же после выступления ушёл, потому что слишком было, на всю оставшуюся жизнь с него впечатлений хватит. Он только Чонгука на улице встретил, тот что-то болтал про Тэхёна, баб, и что ему идти некуда, Юнги его домой к себе и отвел как заботливый хён. А Чимина там и в помине не было. И квартиры его. Все верно. Чимин с неё съехал. Перевез все свое барахло и всего себя Юнги под веки и прошептал эти свои «Прости. Помнишь. Люблю.» И, да, было. Юнги смотрит на свернувшегося клубком Чонгука, на одеяло у него в ногах, к которому он всем телом тянется, но достать не может. Как Юнги. Тянется к «Чимин — ублюдок, и пошел он к черту», а нельзя, будто забором с колючей проволокой огорожено. И когда Юнги сквозь неё рвётся, она под кожей остро щипит, и в сердце вонзается, колит невыносимо больно и Юнги сдается. Не лезет, раны промывает тёплым Чиминовым взглядом и лечит его же прикосновениями. Сдаётся и бежит искать его в туалетных кабинках клуба, чуть ли не сшибая Намджуна, тянет к себе Чимина за плечи, тащит его расслабленное тело по улице, суёт руку в карман на его заднице, хотя сам знает, что нет там ключей, нет, они где-то в куртке звенели, Юнги слышал, когда Чимин шатаясь с кафеля поднимался, за шею Юнги обнимая, цепляясь руками за спину, чтобы встать, конечно, равновесие удержать. А ещё добить Юнги. Полностью и окончательно. Юнги одеяло Чонгуку до макушки натягивает, чтобы не трясся, чтобы хоть тот достал до заветного. И глядит на его рожицу блаженного спокойствия,  думает, что было бы здорово, если бы и у него все так просто, одним движением руки. Чиминовой. Чёрт. В мысли навязчиво Чимин под своим жарким, пуховым, прячущийся, которое Юнги к чертям срывает. Чимину ведь душно было. Только и всего. Только то, что дальше было — это совсем на заботу хёна не похоже. И на «я ненавижу Чимина» тоже. И это Юнги еще глаза не закрывает, это он ещё в сознании и с собой борется. А что, если отпустить? Разрешить Чимину быть… В голове.. И… в жизни.Юнги встает с матраца как робот: медленно, дергано, каждое движение отделяя паузой. Шлепает босыми ногами к ящику, в котором он прячет своё прошлое. Там его диск с записью, там его школьные записки от Чимина, которые «эй, ты, передай Мин Юнги из 2-2», когда они ссорились и неделями не разговаривали. Там и альбомы с фотографиями, и часы с суперменом, детские, которые Чимин подарил. Давно. А ещё сигареты, последняя пачка, та самая, начатая на балконе и там же в карман сложенная, с ясным осознанием того, что никогда больше, потому что вместе с дымом вдыхаешь Чимина. А сейчас «никогда» кончится. И плевать, что вдох - дым, выдох — Чимин. И Юнги на балконе курит, от холода дрожит и бледнеет, полной грудью втягивает дым и его же и выдыхает. Без Чимина совсем. Чимин внутри оседает, под легкими, глубоко в сердце Юнги. И совсем не хочется, но Юнги понимает: Чимин ему нужен. Так просто и легко. И к черту не его слать надо, а все эти попытки Юнги забыть, которые каждый раз разбиваются вдребезги, стоит только Чимину в мыслях появиться.Юнги так и рассвет встречает. Солнце путается в его дрожащих ресницах, а волосы красит в огненно-желтый.Юнги трет глаза мизинцами, удерживая сигарету костяшками пальцев, затягивается последний раз и выпускает лететь. Или падать. Кому как нравится. Взглядом следит за тем, как сигарета минует четвертый и третий этаж. Второй, первый. И бьется об асфальт. Юнги думает, что так тоже проще было бы. И Чимин бы, наверняка, пришёл. И плакал бы снова, и извинялся, хватаясь за остывшее тело. Мин Юнги, ты уже совсем ебнулся, как я погляжу. Он еще несколько секунд пялится вниз, и голова от недосыпа немного кружится. Юнги улавливает шум в комнате и оборачивает, Чонгук проснулся, его еще нужно накормить и домой отправить, Юнги не зря ведь зовется любимым хёном младшего. И как-то легче становится. От сигареты, раскуренной под восход красного солнца, от тупых мыслей, что Чимин пришёл бы, точно пришёл, от Чонгука, забавно щурящегося и потягивающегося по-кошачьи, от наконец четкого и твердого «нужен» в голове. — Доброе утро, хён! — Чонгук бодро и весело ёрзает на кровати, лыбится солнечно. Юнги его по волосам треплет и на кухню головой кивает. — Рамён? — И Чонгук кивает в количестве пять раз за секунду. Юнги воду на плите греет, слушая как бьётся о дно ванной струя из крана, и ловит себя на мысли, что уютно, хорошо и по-другому совсем. А потом еще, что для полного счастья на месте Чонгука, уплетая лапшу и разбрызгивая бульон на стол, должен Чимин сидеть. Чавкать по-дурацки громко, как когда-то давно в школьной столовой и нелепо наклонять голову, пихая еду в рот откуда-то сверху. Юнги эти мысли уже даже не гонит. Бесполезно, чёрт. А Чонгук с набитым ртом выговаривает: «Фпафиба фа еду, хён». И тарелку моет, пританцовывая под свое же тихое пение. И Юнги снова думает, что если бы это Чимин был, то он бы к нему со спины  прижался и, в шею носом тычась, шептал бы, что любит безумно. И это слишком совсем. Юнги о таком думать уж точно себе позволить не может, палочками стучит по столу и переходит на непринужденную болтовню с Чонгуком, уходя подальше от своих сумасшедших мыслей. Тот что-то болтает про Намджуна, Хосока, которые классные хёны, не такие крутые, как Юнги, но все равно классные, что Намджун очень изменился, стал человеком, что ли — говорит Чонгук, говорит, что Тэхёна очень любит и Чимина тоже, и вообще вчера было здорово так, что надо такой компанией ещё как-нибудь собраться. Но Юнги совсем не ожидает, что «как-нибудь», в понимании Чонгука, равняется «сегодня». — Хён, пойдешь сегодня с нами в кино? Я уже билеты купил! И, если ты не пойдёшь, тебе придется отдать мне деньги! — Чон на одном дыхании всё выпаливает, а у Юнги глаза расширяются и на лице читаемый вопрос. «С нами — это с кем?» — И Чонгук отвечает. — Ну, как вчера, — улыбается мягко. - Я, Тэхён, Хосок-и-Намджун-хёны, и Чиминни-хён. Чонгук быстро это «Чиминни-хён» за сюжетом фильма скрывает. Мол боевик, мол интересно, мол для настоящих мужиков. Интриги, убийства, расследования. А у Юнги интрига: «какого чёрта?», у Юнги убийство своего обычного затворничества и «Пока, Чонгук» на любое упоминание о Чимине, у Юнги расследование: кто сейчас его голосом хрипловатым «пойду» сказал? А Чонгук лыбится совсем счастливо и почти в ладоши хлопает, почти вокруг Юнги носится и хлопушками грохает. — Я позвоню, хён, — Чон поднимает голову, улыбается весело и опять вниз смотрит, кроссовки шнурует и рукой Юнги машет, выходит. А Юнги думает, что совсем не поздно еще дверь открыть и Чонгуку крикнуть, что он лучше билет оплатит. Который Чонгук даже не покупал, конечно. Он ведь вечер, ночь и утро с Юнги был, когда бы успел? Но Мин не открывает. И не кричит. Только медленно двигается в комнату и ныряет в шкаф с головой в поисках чего-нибудь не растянуто-мрачного и мято-застиранного. И перед зеркалом, как школьница на свидание собирающаяся, крутится, и «блять. Что я делаю?». Волосы рукой ерошит и сразу же обратно приглаживает, вглядываясь в отражение. И чёрт. Это конец, кажется. И это вот, чёрт всё. Чёрт.