Правда или действие?

— Мы на улице, придурок, — Юнги отстраняется, грубо толкая в плечо, отбрасывая Чимина на шаг назад. Руки тонкие, но сильные, Чимин это ещё со времён баскетбола на школьной площадке знает, Юнги никого тогда не щадил, бил локтями в грудь, прорываясь к кольцу, как обезумевший. — Можем… — пауза, которая всю фразу слегка портит. За что Чимин в минусе, у Юнги лучше выходит. Юнги больший Чимин, чем он сам, — ко мне пойти, — Пак пытается как можно серьёзнее, спокойнее, круче, но щёки краснеют, а пальцы путаются в краях футболки. Уже не тот, чёрт возьми. Как можно вообще говорить это Юнги? И дыхание ломается. Чимин слышит, как Мин усмехается, скрипит челюстью, видит, как он склоняет голову, закатывает глаза и хрипит: — Ты такой, блять, самоуверенный, — и Чимину стыдно до невозможности. Хочется перед Юнги на колени и «прости, прости, прости». Пак весь сжимается. Большими пальцами давит на костяшки до хруста. Плечи напрягает так, что тело трясётся, и отворачивается. Бежать. От Юнги бежать надо. И Чимин бежит, уже рисуя картинки, как он сейчас дома, в ванной, разнесёт всё до последнего бутылька на полке.

***

за 10 часов до

Чимин сидит на кухне, помешивая не положенный в чай сахар железной ложкой. Та стучит по стенкам стеклянной кружки, отдаваясь эхом в пустой квартире, но не доходит до ушей Чимина. В ушах провальные Юнгины попытки выговаривать буквы менее протяжно по телефону, отвечая на болтовню Чонгука, пока Чимин ему руки в штаны просовывает. Руки в штаны. А Юнги одной рукой в Чиминовых волосах на затылке путается, другой к щеке телефон прижимает, экран освещает его лицо, делая его ещё белее. Юнги в глаза смотрит так испуганно и одновременно сумасшедше-напористо, без единого, хотя бы малейшего намёка на ненависть. Чимина бы остановило, отрезвило, и он бы закончил всё это, но Юнги улыбался ему заговорщически, высмеивая Чонгуковы предположения по поводу своего срывающегося голоса. Разумеется, ложные, это их маленький секрет, как давно совсем, в детстве, только теперь это вовсе не зарытые монетки в песочнице. И Чимин ему в ответ лыбился точно так же. Кто здесь забылся, когда глазами говорил: «Увидимся завтра», а губами — «Люблю тебя»? Чимину ведь и правда совсем спокойно стало. Ни вины, ни самоистязаний, а только Юнги. Который везде. А потом только в дверях его комнаты. А ещё минутой позже — сбегает по лестнице в подъезде — слышно. Чимин, чтобы за ним не сорваться, заворачивается в одеяло с головой, сжимает пальцами свои лопатки и, сука, Чонгук, хрен ты ещё раз пойдёшь с нами в какой-нибудь там клуб, хрен тебе, а не весёлые тусовки, после которых ты звонишь Юнги, когда моя рука сжимает его член. Чимин неудобно ёрзает в жарком коконе и поднимает край одеяла. Голый потный пресс, приспущенные, расстегнутые штаны, резинка боксеров ниже привычного уровня. А Юнги тоже кое-что успел, — мелькает в голове, и Чимин густо краснеет от этой мысли и от желания это «кое-что» продолжить. Чимин морщится, пальцами перебирая края одеяла, и губы до крови закусывает, стыдливо пробираясь рукой под резинку трусов. Чимина из мыслей резко выдёргивает жужжание мобильного телефона на столе, Пак на стуле подскакивает, разводя руки в стороны, снося кружку, заливая стол, футболку и шорты полуостывшим чаем и зажмуривая глаза в ожидании характерного звона стекла о плитку. Звон. Жужжание. И Чимин абсолютно точно уверен, звонит ему, купит новую кружку и обломал вчера ахрененный секс: один и тот же человек. — Доброе утро, хён! Как себя чувствуешь? Мы тут в кино собираемся. Ты… — ИДИ ТЫ НАХУЙ, ЧОН ЧОНГУК! — Чимин кричит это прямо в динамик и сразу же отключается. Собирает осколки с пола и успокаивается, дышит глубоко и в одну руку бывшую кружку перекладывает, а другой печатает Чону смс.— Какой фильм-то? — Классный фильм, хён, классный, а ещё Юнги-хён тоже пойдёт. И, да, он знает, что ты там будешь. Я позвоню. Пока, хён: 3 И у Чимина осколки из рук валятся, оставляя маленькую царапину на внутренней стороне ладони.

***

за 9 часов до

Юнги открывает глаза, трёт уголки мизинцами, зевает широко, с протяжным выдохом и потягивается. Сам не заметил, как после часового, совершенно девчачьего, кручения перед зеркалом, причёсывания, по-идиотски тщательного, он осел на диван и провалился в сон. Одиннадцать утра. Самое время не думать об этой злосчастной встрече в кино. Не думать. Самое время. Конечно.

***

за 8 часов до

Чимин лежит на кровати неправильно, наоборот, ногами выстукивая ритм Юнгиной песни, льющейся из мобильника, по подушке. Тэхён прислал видео, мол, случайно, хотел Чонгуку. И Чимин Тэхёна любит сильно. Он ведь все-понимающий и без всяких «ну так просто, посмотреть», которые Чонгуку пришлось бы, краснея, болтать, а тот бы только смеялся, делая ещё более непонимающе лицо а-ля «Зачем тебе, хён? Тоже хочешь похвастаться Юнги-хёном перед ребятами со студии?». Чимин слышит это всё Чонгуковым голосом и кривится раздраженно. А потом включает видео сначала, и гримаса недовольства превращается в смущённую улыбку. А ещё «Юнги-хён тоже пойдёт. И, да, он знает, что ты там будешь», и Чимин свешивает голову с кровати, закрывая глаза, морщит лоб и, расплываясь в улыбке, Юнгиной песне подпевает.

***

за 7 часов до

Вопрос. Когда? Когда Чонгук позвонит? Юнги телефон из рук не выпускает. Ходит от комнаты до кухни, заглядывает в холодильник, считает оставшиеся продукты, раздумывая на сколько приёмов пищи их ещё хватит. Снова смотрит на пустующий экран телефона, в тысячный раз за утро. Плетётся в комнату, бездумно пялится в окно и идёт на кухню, обратно. В холодильнике всё так же недоеденный рамён, вчерашний рис в кастрюле, пара яиц и немного кимчи. Ещё банка пива и открытая пачка чипсов. Юнги виснет рукой на дверце и снова смотрит на экран телефона с надеждой. Ни черта.

***

за 5 часов до

Чимин ворочается на кровати в попытках уснуть. Чтобы время шло быстрее. Потому что каждая минута этого ожидания бьёт Чимина под дых до сломанных рёбер. Сердце в груди стучит как сумасшедшее и «Что мне ему сказать?», «Вчера ведь..». А что вчера? Что? Юнги улыбался ему нежно? Сам срывал с Чимина одеяло? Лез под футболку? Губами о губы тёрся и позволял всё, что Чимину заблагорассудится? Да. Так и было. И это страшно. Юнги так спокойно с Чимином не может. Не должен. И, наверное, сам сейчас обо всём вчерашнем жалеет. Он ведь пьяный совсем был, тащил Чимина домой, заботливо придерживая за бока, Чимин помнит, и запах Юнгиной кожи помнит. Чимин ведь всю дорогу о его шею носом тёрся, пользуясь случаем, положением, и он ведь правда голову прямо держать не мог, все силы на маленькие шаги растрачивая. Юнги Чимина ужасно жалко стало, Чимин совсем пьяный и слабый был. А Юнги настолько добрый, что даже Чимина ублюдочного спасёт, руку ему протянет и поможет. А потом… Чимин сам к нему приставал. Ещё тогда, в подъезде, когда бесцеремонно просил задницу его полапать, прикрываясь поиском ключей, которых нет. Боже, стыдно ужасно. И Юнги стыдно, Чимин уверен. Юнги его жалеть никак не должен. Чимин ублюдок. И единственное, что Юнги нужно к нему чувствовать — ненависть. Но Чимину ужасно. Чимину сложно. Чимину до слёз отвратительно эту ненависть вызывать. Чимин сам себя до шрамов под рёбрами ненавидит. Но почему Юнги не может? Почему? Он ещё в глаза Паку так смотрел вопросительно, обеспокоенно, когда руками выпуклые полоски нащупал, Чимин ему тогда на эти вопросы его беззвучные поцелуем ответил. Поцелуем. Чёрт. Чимину  хотелось бы в сегодняшней ночи навсегда запереться, остаться там, хотя бы просто наблюдателем. Крутить перед глазами лицо Юнги, утыкающееся в его ключицы. Чимин бы моргать разучился, наверное, боясь пропустить даже миллисекунду Юнги. Но у Чимина даже уснуть не выходит. Значит, и мокрых снов с Юнги ему не видать. Пак должен напомнить Мину кто здесь полный ублюдок, а потом исчезнуть, возможно, с побитым лицом, хорошо бы. Только сможет ли? А если сможет, то как, чёрт возьми, жить потом?

***

за 3 часа до

Юнги уже поел дважды, трижды поменял одежду, сбросил с балкона две докуренных и раз двадцать волосы расчесал. Получил от Тэхёна видео со своим выступлением. У него там глаза слишком пьяные — видно, когда Чонгук камеру приближает. Восхищённые возгласы мелкого и комментарии Тэхёна, мол, «выше снимай, приблизь здесь, отдали там». А Юнги наушники воткнул и прислушивается. Ищет. Между своим хриплым рэпом и шумом толпы хоть пол словечка тонким, детским голосом Чимина. Но тщетно. Уже в пятый раз тщетно. В уши резко бьёт пищание — оповещение о пришедшем сообщении в какао. И Юнги с кровати подпрыгивает, а в ушах снова писк, и снова, и снова, Юнги наушники выдирает и открывает приложение. — ХЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЙ @-@ — ДОБРОГО УТРЕЧКА @-@ — ПРИВЕТИКИ ВСЕМ ТЕМ, КТО ВЧЕРА СВАЛИЛ, НИЧЕГО НЕ СКАЗАВ, С НЕВМЕНЯЕМЫМ ЧИМИНОМ НА ПЛЕЧЕ @-@ — Да неужели! Я ожидал увидеть плюсстопятьсот шуточек на эту тему уже с утра. — Ну, извините, как смог, я только проснулся @-@ Даже не знаю сколько сейчас времени, но судя по твоему «уже с утра», то сейчас даже не полдень, да? @-@ — Да ты гений дедукции! Сейчас пять часов вечера, Хосоки, и давно хотел спросить… Ты вообще без этих смайликов жить можешь? — А ты с темы не съезжать можееешь? @-@ — ? — Чимин, балда — О, ты без смайлика написал

***

за 2 часа до

— Чиминни-хён, открывай! — вечное, будто совсем оттуда не исчезающее, лицо Чонгука на экране домофона Чиминовой квартиры. За ним виднеется розовая шевелюра Намджуна, болтающего с Тэхёном и эта широченная долбоёбская улыбка Хосока. Конечно, спасибо. Кто Чимина предупреждал, что к нему припрётся единственный человек, которого Чимин больше себя ненавидит? Правильно. Никто. А Юнги нет. Но открывает, кусает щёки, жмёт пальцы на ногах, но открывает. Они ведь договорились. Он согласился. И плевать, что не на это. Чиминова прихожая заполняется кричащими и ржущими людьми. Полка для обуви — кучей разной обуви, спихивающей его собственную на пол. Железная вешалка в который раз падает на пол с глухим, громким стуком, когда Намджун, не рассчитав, слишком сильно замахнулся рукой, бросая на неё куртку. Может, выкинуть её нахрен? — Привет, хён! — Чонгук кидается к Чимину с объятьями. — Юнги-хён сказал, что подойдёт прямо в кино и купит поп-корн! — Пак по привычке закусывает губу и двигается на кухню. Ставит чайник и достаёт из серванта непривычные четыре чашки. — Я помогу, ты иди, одевайся, — Хосок хватает чайник и улыбается по-доброму. По-доброму, сука. Поможет он, блять. Чимин зло сжимает зубы и с силой ставит кружки на стол, те звенят от удара и дрожат по инерции, а Хосок улыбку тянет пуще прежней и чайные пакетики из коробки вынимает, глядя Чимину вслед. Чимин натягивает майку, смотрит в зеркало. Видно его руки, накачанные за время тренировок. Сзади майка просвечивается, показывая острые лопатки и ямочки на пояснице. И, чёрт, это слишком, наверное, Чимин уже майку за края поднимает, когда сзади слышит голос: — Да красиво, красиво, оставляй и пошли, — Хосок проходит в комнату и плюхается на Чиминову незаправленную постель. И чтоб тебя. Этот Хосок слишком ахренел. Ещё тогда, когда впервые на сцене Юнги руку на плечо положил. — Я вижу, мы друг друга не поняли, — Хосок улыбается одними губами, впервые, наверное, свои зубы белые не показывая. Не поняли. Это ты не понял, но сейчас всё поймёшь точно. Чимин кулаки сжимает и к Хосоку навстречу шаг делает. — У меня с Юнги нет ничего, — с зубами лыбится. И Чимина на этих словах стопорит, он смотрит вопросительно, ждёт продолжения, и Хосок говорит. — Мы друзья, в интернете познакомились, и я знаю кто ты такой, Пак Чимин, — Хосок вдруг серьёзным до ужаса становится, а у Чимина сердце удар пропускает. Он знает. Юнги ему рассказал. Про них. Про него. И если не сам Юнги, то этот Хосок ему точно сейчас врежет. Да. Давай. Раздражать перестаёт мгновенно. Чимин даже наоборот уважением проникается. Сейчас он из Чимина всю душу за Юнги вытрясет и прав будет. Чимин будет в крови захлёбываться, но хрипеть «спасибо». А Хосок как-то не торопится. Сидит себе, снова улыбается, молчит. Наверное, ждёт хоть какого-то ответа, но не дожидается и сам продолжает. — Ты чёртов кретинский трус, Чимин, а к тому же, долбанный максималист, которому подавай всё идеально и правильно. Ты придурок. Но мы все здесь такие, знаешь? — Хосок смотрит так мягко и продолжает. — Все делают ошибки, Чимин, это не страшно. Их исправить просто нужно, — Хосок встаёт с кровати и к Чимину подходит, — а не корить себя всю жизнь, дурья башка, — волосы ему ерошит и улыбается солнечно.  — Пошли уже, — и из комнаты выходит. А Чимин стоит. — А, кстати, — Хосок в дверях застревает и к Чимину поворачивается, — у Юнги вообще никого после тебя не было, — И дверью хлопает. А Чимин стоит. И за эту фразу последнюю то ли убить готов, то ли обнять крепко-крепко.

***

за час до

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Юнги вдруг дико страшно становится. Чонгук позвонил. Юнги весь день этого звонка дожидался, но когда услышал: «Хён, мы возле твоего дома, выходи, зайдём к Чимину и поедем в кино», это оказалось выше его сил. Зайдём к Чимину? То есть как? Вот так просто возьмём и зайдём? Нет. Юнги так не может. И вообще не понятно, как он может. Ведь вчера… А сегодня… Юнги совсем забыл подумать о том, как вести себя перед Чимином, после случившегося. А времени всё меньше. Меньше и меньше. У Юнги паника страшная. Лёгкие будто в сто раз меньше становятся. Дышать ими совсем невозможно. Курить тоже хреново выходит. Юнги давится дымом, в голове прокручивая варианты его с Чимином встречи. И, о, чёрт. Любой из возможных — тупой до жути. Идиотский. Нелепый. Даже просто «привет» после того, что ночью случилось, будет звучать как «А помнишь?». И чёрт, чёрт, чёрт. А в кармане уже телефон трезвонит. — Хён, ну ты уже едешь? — Ага, подъезжаю, — Юнги затягивается, дрожащей рукой поднося сигарету к губам и думает: «Не было». — Хорошо, а то мы тоже, кажется, пораньше приедем, от Чимина вышли рано как-то, жди нас у входа, — сука. Не могли, что ли подольше посидеть? Не было. Притворюсь, что не было. — Ага, — Юнги хватает куртку и вылетает из квартиры, на ходу впрыгивая в кроссовки, на лестнице влезая в рукава кожанки, в мобильнике тычет номер такси, пролетая второй этаж, и называет адрес. — Блять. Ну можешь же ты быстрее, — Юнги стучит ногой по асфальту и оглядывается по сторонам в поисках жёлтой таблички на крыше машины, и, когда выцепляет её взглядом в общем потоке машин, бежит навстречу, величая спасением своим и «да реще ты, твою мать».

***

за 45 минут до

— Фух… Успел… Юнги стоит в холле кинотеатра, опираясь руками о колени, дышит рвано и всем богам молится, чтобы успел раньше ребят, но Юнги атеист теперь, наверное, ибо: — О, хён, ну наконец-то, ты где был-то? — Чонгук наклоняется к нему, заглядывая под мокрую чёлку. — Ты же должен был раньше нас прийти. А ещё попкор… — Кажется, хён совсем забыл про еду, эй, Чонгуки, пойдём, поможешь мне, я один столько не унесу, — Тэхён хватает младшего за руку и тащит к стойке. И какой же Тэхён все-понимающий. Чёрт. Спасибо. К нему остальные подваливают. Хосок смеётся как-то издевательски и за шею Юнги обнимает. — Так ты это чего, всё время здесь стоял? А мы думали, что ты решил слиться, чтобы с.. — Юнги его локтём в бок пихает, когда вместе с Намджуном к ним подходит Чимин. На Юнги как-то прозрачно совсем смотрит. — Ой, извините, извините, — Хосок шутливо глаза закатывает и отпускает Юнги. — Ну, здорова, — Намджун ухмыляется одним уголком губ и протягивает руку. Юнги жмёт, кивая, и повисает неловкая пауза, когда только Чимин не поприветствованным остаётся. И чёрт. Юнги правда не знает, что делать, жмётся как-то нелепо совсем с ноги на ногу, а потом вдруг чувствует на своей ладони руку Чимина. — Привет, — говорит спокойно, тонко, своим голосом, обычным таким, а руку жмёт и отпускает, обычное рукопожатие. Не секундой дольше. И чёрт. Чимин ту же стратегию выбрал. Не было. И блять, нет. Так не пойдёт совсем. Юнги смотрит как-то оценивающе, вроде «Молодец, Чимин, пять балов, выглядит так, будто не ты лежал подо мной этой ночью». А Чимин не видит. Ему Юнгины оценки до чёрта. И это тоже раздражает. Смотри на меня, Пак Чимин, а не на ёбаного Намджуна, чтоб тебя. А ещё у Пака майка прозрачная. Лопатки тонкие и ямочки на пояснице из джинсов выглядывают по-блядски совсем. И это личный Юнгин ад. Потому что смотришь — и убивать хочется, Намджуна, например. Потому что тот тоже смотрит. И какой-то парень напротив, и другой тоже, и девушки за столиком пальцами тыкают и слюной захлёбываются. Нечестно играешь, Пак Чимин. Совсем нечестно.

***

<center>за 20 минут до

</center> — Тааак, вот всем билеты, проходим, давайте, садимся быстрее, — Тэхён берёт на себя роль заботливой мамочки. Всех посадить, раздать еду и напитки, спросить, удобно ли, и поцеловать в лобик для пущей правдоподобности. Чонгук у него разносчиком устроился, носится туда-сюда с этими стаканами, теряющими половину содержимого, пока до парней доходят. Юнги где-то в хвосте стоит, пока все рассаживаются. Свет уже тушат, и не видно ни черта, он на кресло у прохода падает и вперед наклоняется, чтобы хоть как-то различить где кто находится. А когда голову поворачивает — сталкивается с, так же наклонившимся, Чимином, который от него через Хосока, Намджуна и Тэхёна сидит. Чимин сразу же распрямляется и за чужими телами прячется, только руки его, держащие стаканчик колы, видно. И так Юнги подходит. И он расслабляется, откидывается на мягкую спинку кресла и всматривается в экран. Всё не так страшно, как он себе тогда, при каждом Чонгуковом «хён, пойдём с нами в кино», рисовал. Мол, в скорую звонить придётся, откачивать дефибриллятором. Разряд. Нет. Юнги спокойно себе сидит попкорн жуёт и в экран огромный пялится. По сравнению с его домашним кинотеатром, это что-то, конечно! Юнги наслаждается мягкостью удобного кресла и интригующим сюжетом до тех пор, пока Тэхён ему обзор не заслоняет. Юнги хмурится недовольно и: — Что такое? Хочешь выйти? — Юнги в кресло вжимается, освобождая проход, но Тэ головой машет. — Местами. Давай. Меняться, — Тэхён смотрит на Юнги странно совсем, глаза огромные, сумасшедшие. Наклоняется, на ухо шепчет: — Я всегда в туалет очень часто бегаю, возле прохода — моё место, — Юнги смешком давится и встаёт со скрипом, желая уже наконец сесть и снова погрузиться в фильм. Оглядывается на Тэхёна вопросительно и тот пальцем тычет— Я там сижу, то есть, теперь ты, возле Намджуна-хёна, — Тэхён плюхается на бывшее место Юнги и ёрзает, устраиваясь удобнее. И чёрт бы его побрал, ведь возле Намджуна — это один на двоих подлокотник с Чимином, а? Тэхён ничего не напутал? Сволочь, он ведь специально. Лыбится, головой кивает и к экрану отворачивается, а Хосок уже Юнги в спину толкает, голову к Тэхёну склоняет, чтобы видеть, что за Юнгиной нерешительностью, на экране происходит. Юнги садится, когда Намджун его за рукав куртки хватает и в кресло больно затягивает, мол, «задолбал уже, не мешай смотреть». Юнги затылок ушибленный потирает, локтём втыкаясь в плечо Чимина, сидящего рядом. Снимает куртку, укладывая её за спину куда-то, больше для привлечения внимания Чимина. А тот только слегка на Юнги голову поворачивает — и сразу же в исходное «я смотрю фильм и совсем не вижу тебя, Мин Юнги». И после такого, да. Это была классная, Тэхён, идея. Не было, Чимин, а? Не было? Снова как обычно? Поиграли, хён, и хватит? Глаза теперь отводишь, будто нет меня, да? Кино уже к чёрту, а вот подлокотник один на двоих как кстати, и рука Чимина, одиноко на нём пристроившаяся. Юнги нагло швыряет свою поверх чужой, небрежно так, Чимин аж подпрыгивает весь, отдёргивает руку и роняет на пол стакан с остатками попкорна. Победа. Совершенно точно. И Юнги ухмыляется, улавливая взглядом пару фрагментов фильма, которые уже совсем не понятно к чему и о чём. У него тут сейчас интереснее. Юнги руку с подлокотника снимает и под него аккуратно просовывает, туда, куда Чимин свою в ужасе стряхнул и так и не шевелился больше, дышал даже через раз. А что теперь? Совсем задохнётся? И скорая всё же приедет? Юнги обнимает горячую Чиминову ладонь своей, вплетаясь в неё пальцами, и чувствует, как тот напрягается, сжимается весь, но руку не отдёргивает, и Юнги совсем нежно большим пальцем внешнюю сторону Чиминовой ладони поглаживает и видит, что для того фильм уже тоже потерял значение, Чимин взглядом по полу бегает в поисках лишнего воздуха и чего-нибудь острого, чтобы Юнги руку проткнуть, так выглядит. А Юнги всё ждёт, когда Пак наконец на него посмотрит с чётким «было» в глазах, без притворства и пиздежа самому себе. Юнги руку Чимина в своей сильно-сильно сжимает и смотрит как Пак от боли морщится, но голову не поворачивает. А ты хорош, Чимин. И Юнги отпускает. Будто сдался, будто всё, Чимин, поиграли и хватит. Не хватит. Не доиграли. В Юнги снова этот больной азарт просыпается и он встаёт с места, встаёт и напротив Чимина возвышается, ловит любопытный Намджунов взгляд и улыбку Хосока заговорчески-дурацкую.— Молодой человек, не стойте, если выходите, вы заслоняете, — голос какой-то женщины с задних рядов, и ох как кстати, спасибо, благодарю, спасибо. Юнги в спине прогибается, наклоняясь к Чиминовому лицу совсем близко, и теперь да. Ровно в глаза, в которых «да, я пизжу, да, было», а ещё потерянность, страх и Юнги доволен.— Я заслоняю, — Юнги прямо Чимину в рот выдыхает, настолько близко, а потом отворачивается, и так же, с согнутой спиной дальше по ряду двигается, к выходу. А Чимин за легкие хватается, в них воздух, кажется, совсем застрял, ему на улицу срочно нужно. Дышать. А если Юнги не на улицу вышел, то не туда, значит. Но дышать нужно. А без Юнги не выходит, кажется.

***

за 5 минут до

Юнги двери кинотеатра почти выбивает, за ним аж охранник выходит, но Юнги быстро скрывается за поворотом. И сигарету достаёт, закуривает, трёт глаза свободной рукой и думает, что перестарался. И ему срочно нужно домой. Хотя бы оттого, что в штанах этих слишком тесно и жарко. А ещё у Чимина ужасно классно волосы пахнут. И в штанах правда, серьёзная проблема вырисовывается. — Хён, — Юнги поворачивается, хотя и так знает, кто там. Но на продолжение не рассчитывал. Так, спокойно, Юнги. Ещё немного блядского Пак Чимина наружу. Ухмылка на одну сторону кривая, сигарета в пальцах зажата. Неплохо. Дерзко даже, здесь Чимин, вынесшийся за ним из зала, запыхавшийся, — явно идиотом выглядит. Так что подходит. Да. — Ты забыл куртку, — Чимин ему кожанку протягивает, и Юнги её из рук принимает, обязательно касаясь Чиминовых пальцев, мол, «ты уверен, что только за этим пришёл?». Юнги разочарован и это по лицу читается. И в его «спасибо» совсем тихом и слегка печальном. Юнги признаёт, это поражение, и затягивается знатно. А Чимин — в игре, и идеи сами в голову стучат, раздаваясь во всем теле. Он за секунду слишком близко становится, хватает Юнги за щёки ладонями, тот приоткрывает рот от удивления, выпуская дым наружу, а Чимин его в себя втягивает, оставляя миллиметр между их лицами. И блять. Да. Да. Здесь он тоже выиграл. Но Юнги готов до финала биться, и в грудь Чимина пихает так, что тот отлетает на шаг назад, давясь дымом, загинаясь, кашляя.

***

— Мы на улице, придурок, — Юнги отстраняется, грубо толкая в плечо, отбрасывая Чимина на шаг назад. Руки тонкие, но сильные, Чимин это ещё со времён баскетбола на школьной площадке знает, Юнги никого тогда не щадил, бил локтями в грудь, прорываясь к кольцу, как обезумевший. — Можем… — пауза, которая всю фразу слегка портит. За что Чимин в минусе, у Юнги лучше выходит. Юнги больший Чимин, чем он сам, — ко мне пойти, — Чимин пытается как можно серьёзнее, спокойнее, круче, но щёки краснеют, а пальцы путаются в краях футболки. Уже не тот, чёрт возьми. Как можно вообще говорить это Юнги. И дыхание ломается. Чимин слышит, как Юнги усмехается, скрипит челюстью, видит, как склоняет голову, закатывает глаза и хрипит: — Ты такой, блять, самоуверенный, — и Чимину стыдно до невозможности. Хочется перед Юнги на колени и «прости, прости, прости». Чимин весь сжимается. Большими пальцами давит на костяшки до хруста. Плечи напрягает так, что тело дрожит, и отворачивается. Бежать. От Юнги бежать надо. И Чимин бежит, уже рисуя картинки, как он сейчас дома, в ванной, разнесёт всё до последнего бутылька на полке. Но его встряхивает, тормозит, назад оттягивает выбивая левое плечо. Холодные тонкие пальцы на запястье крепко и больно давят, и кожа под ними загорается скрипучим жжением, а ногти проделывают дыры в ладони. У Чимина глаза распахиваются широко и мутно, он роется взглядом в грязном асфальте, ищет ответы и воздух. Нужно сказать что-то. И что-то такое, что не «прости, прости, прости». И Чимин шепчет первое, что в голову явилось и вроде как даже по концепту «блядского Чимина» подходит. — Мы на улице, придурок, — Той же монетой. Чимин оборачивается, пытаясь ухмылку выдавить, но придурка сзади нет. За спиной Пак видит Юнги, который глаза прячет под чёлкой и губы нервно облизывает, такой настоящий, без всей этой показной крутости, мол, «я — это ты из прошлого, смотри как в зеркало и страдай», нет, он рукой по Чиминовому запястью ерзает уже совсем как-то нерешительно. И «Пойдём» сквозь зубы, слегка уловимое. Которое Чимин не поймать не может просто. «Пойдём», чёрт возьми!

П О Й Д Ё М