Правда или действие?

***

И на этом игры окончены. Нет смысла уже выяснять кто тут круче и выёбистее, кто тут кого ненавидит и доводит до белого каления, когда на Чиминово «Можем ко мне пойти», Юнги отвечает «Пойдём». Всё кончено. Юнги забрать слово назад не может, а Чимин не может глухим притвориться. Потому что «пойдём». Полу расслабленные пальцы скользят ниже по запястью, когда Чимин разворачивается к Юнги лицом, и вот на руке чувствуются только шершавые подушечки, за которые Чимин отчаянно цепляется, притягивает Юнги ближе и пальцы переплетает, повторяя, большим пальцем гладит тонкие линии на бледной ладони и смотрит в глаза прямо, мол «сам же начал». Юнги этот свой жест узнаёт и отвечает, приклеивая свои пальцы к торчащим костяшками Пака, водит по ним аккуратно, нежно. И будто вечность. Вечность они так стоят. И вы на улице, придурки. А к чёрту. Между ними сантиметров пять от силы, руки сжаты в локтях, и Юнги тянет к себе ладонь Чимина, немного ослабляя хватку, совсем невесомо касается губами выступающей косточки указательного пальца. Чимин, видимо, и там умудрился порезаться стеклянными осколками сегодня с утра, потому что саднит как-то приятно, когда Юнги языком по красной линии проходится. У Чимина теперь в глазах режет, закрыть бы, но это значит совсем потеряться. А Юнги прикусывает кожу вокруг царапины, оставляя краснеющие отпечатки, так больно, что у Чимина по телу холодная дрожь проходится. Мин отстраняется, чувствуя, как Пак в его руку ногтями впивается, сам тому удивляясь, мол «я не знаю почему, но не уходи». — Пойдём, — он руки, сцепленные воедино, вниз опускает, всё так же, до синяков сжимая, и тащит Юнги в закоулок, чтобы сократить путь. Быстрее, но темно совсем, и даже слегка жутко. Из света — только тусклые фонари где-то совсем далеко, от чего дорогу Юнги плохо видит, зато Чиминову спину — отчётливо. Майка с сетчатой вставкой, просвечивающаяся легко позволяет Юнги пялиться на Чиминовы лопатки, спускаться по линии позвоночника, запоминая каждую родинку, упираясь в ремень штанов, из которых выглядывают ямочки на пояснице. И, чёрт. Юнги свободную руку жмёт в кулак и глаза закрывает на пару секунд, которых с лихвой хватает, чтобы эту майку сдёрнуть, а штаны до колен спустить, открывая полную картину, но только в голове. Смотреть теперь совсем больно. В штанах. И Юнги нужно либо бежать сейчас же куда-нибудь подальше от этого несносного Чимина с его этой долбанной майкой, которую лучше бы он не надевал или снимал прямо сейчас. Либо: — Стой, — и Чимин останавливается, сжимает руку Юнги крепче, пугаясь, ожидая, что вот оно, сейчас, Юнги очнулся наконец, выдернет свою теплую ладонь, пошлёт его ко всем чертям, как давно бы уже, но ведь именно сегодня так этого не хочется. Только сегодня, только один раз. Пожалуйста. Юнги, пожалуйста.И Юнги отстраняется, разжимает пальцы, Чимин всё ещё его руку в своей держит, надеется, и Юнги его за запястье другой рукой осторожно тянет, освобождая, забирая у Чимина своё тепло из ладони, и стоит так, напротив, пару секунд всего, а Чимину кажется, что пару часов, как минимум; и совсем жутко представлять, что дальше, поэтому он секунды в часы превращает, оттягивает следующее Юнгино действие, как может. А тот будто поддаётся, стоит, взглядом сверлит и не делает ровным счётом ничего больше. Взгляд у Юнги прямой, совсем бесстрашный, уверенный и с какой-то искрой непонятной. То ли злости, то ли любопытства какого-то. Мол «Что, Чимин, теперь будешь делать?». И у Чимина от этой мысли мимолётной откуда-то тоже ровное дыхание берётся и силы смотреть Юнги в его чернющие глаза без толики страха даже. Хотя зрачки Юнги — две чёрные дыры, внутри всё сгорает дотла, но Чимин всё равно смотрит, пытаясь выехать на своём, вдруг пришедшем свыше, спокойствии. Смотрит на него, не двигается, только руку тихонько в карман прячет; перемены температур от «горячие пальцы Юнги» до «ледяной, осенний ветер» заставляют пальцы не слушаться. Юнги это движение прослеживает и снова к глазам Чимина возвращается. Всё ещё сомневается. А надо ли? Могу ли? И Чимин за него решает, когда губу закусывает, шумно глотая слюну, в глаза Юнги глядя так невинно совсем и «Хён, я.. Извини». Юнги резко руками дёргает, вцепляясь в Чиминовы предплечья, отталкивает, почти наступая Чимину на носки кроссовок, тот врезается лопатками в кирпичную стену, сквозь тонкую ткань чувствует холодную, шершавую поверхность и смотрит на Юнги испуганно, не ждал, не думал. И если бы играли ещё, Юнги тут явно одиннадцать баллов из десяти получил бы. И если бы играли, он улыбался бы сейчас той самой, Чиминовской, от которой себе зубы выбить хочется, до того противно осознавать, что Юнги такой из-за Чимина. Но игры кончились. Чимин это теперь совсем точно понял, когда Юнги прижался к нему вплотную, руки под задницу просунул и осторожно так совсем коснулся мокрых губ, до последнего миллиметра в глаза пялясь, будто это у них впервые. Чимин за края расстёгнутой Юнгиной куртки цепляется, которую как предлог так здорово использовал, а у Юнги аж лицо тогда перекосилось. «Ты забыл куртку» — будто Пак подорвался бы так, будь дело только в ней. Чимин руками под куртку залазит, сжимая кожу на боках через ткань футболки, подаваясь ближе, отлипая от стены. Юнги его обратно жмёт, наваливаясь, всем телом, подставляя ладонь под Чиминову голову, чтобы о стену затылком не бился, и чёрт, эта его забота возбуждает не меньше, чем сами поцелуи и упирающийся в бедро стояк, обтянутый джинсой. И чёрт. Чёрт. Юнги от поцелуя отрывается, руки в локтях согнутые, по обе стороны от головы Чимина выставляет и Чимину в глаза совсем безумно пялится, получая такой же сумасшедший взгляд в ответ. Юнги, шаркая, скользит ногой по земле, сильнее на правую руку опираясь, вдавливаясь локтём в Чиминово плечо, коленом в стену тычется, вверх ползёт, между Чиминовых раздвинутых ног, и у того глаза расширяются, веки подрагивают. Юнги тянется пальцами к щеке младшего, гладит еле ощутимо, и Чимин сам ластится, поворачивая голову. И чёрт. Это до охуения заводит. Юнги в край губ Чимина впечатывается своими и языком вдоль проводит, ощущая каждую трещинку и припухшие отпечатки от зубов. Зализывает, но поцелуй не углубляет и Чимину этого не позволяет, отклоняя голову, улавливает на лице Чимина вопросительно-встревоженное выражение и просто эту эмоцию разглядывает, через секунду, за которую Юнги успевает добраться коленом до паха Чимина, сменяющуюся наслаждением. Чимин даже прикрывает глаза, изо рта выпуская рваный стон, тихий, но прямо в губы Юнги. И теперь Мин целует, глубоко, мокро, поспешно клацая зубами о зубы. Юнги поднимает колено чуть выше, надавливая сильнее, ощущая твёрдое Чиминово возбуждение и его рычание вибрацией на ухо, и, чёрт, если не сейчас, то крышу сорвёт окончательно. А место они выбрали совсем не подходящее. И Юнги отстраняется, хватает приходящего в себя Пака за руку и тянет, у того ноги подгибаются, он чуть не валится на колени, но Юнги поддерживает его за локоть и тащит за собой. Почти бежит, а у Чимина и так дыхание сорванное, голова кругом идёт и злость на Юнги неимоверная, стояк в штанах ахренеть какой, в ушах какая-то невнятная болтовня Юнги и ещё свистящие тормоза автобуса. — Этот? — Мин тычет пальцем на подошедший к остановке автобус, который они видят из-за угла дома. — Дд-а, он, — Чимин еле отвечает, вбирая полную грудь воздуха, а Юнги тащит его дальше, не давая перевести дух. Впихивает Пака в автобус и толкает в спину, пробираясь с ним под руку в конец. Чимин плюхается на место в углу, рядом с Юнги, и оглядывается. Внутри такая пустота. Пара бабуль по обе стороны передних кресел, парень в наушниках, оперевшийся о поручень, хотя свободных мест валом, и две девушки, яро что-то обсуждающие на весь салон. И это не просто удача. Это судьба, чёрт возьми. И Чимин мостится Юнги на колени, неудобно совсем, спинка пустого кресла больно давит ему на лопатки, и он жмётся ближе к Юнги, укладываясь своей грудью на чужую, замечая ошарашенный взгляд и чувствуя под собой бешенный ритм, выбиваемый Юнгиным сердцем. — А ты чего ожидал, Мин Юнги? Теперь моя очередь, — Пак ехидно лыбится и ёрзает задницей у Юнги на коленях.— Чи.. Бля-ять.. — Юнги на секунду закрывает глаза, когда Чимин слишком сильно надавливает на вставший член. — Ты псих! Мы в авто.. — Юнги впечатывается ему в плечо лицом, вцепляясь зубами в майку, чтобы не стонать ещё в придачу на весь автобус. — То есть ты не псих, когда меня в подворотне к стене прижимаешь? Или в клубном толчке к раковине? Или..— А ты нормальный, когда просил лапать твою задницу, хотя ключи в куртке были?! — А ты знал и всё равно лапал! — Сука, иди ты, я тащил тебя до дома, а ты всю дорогу своими губами блядскими о мою шею тёрся, я даже твою голову пару раз отворачивал, но нет, всё равно! — А ты стонал в трубку Чонгуку! — Потому что ты лез ко мне в штаны своими ебливыми руками! — Можно подумать, ты был против! — Чимин улыбается пошло, но совсем весело. - И… Тебе не стыдно кричать это на весь автобус? — Чимин прищуривает глаза и тянет губы в хитрой ухмылке. И правда. Юнги взволнованно оглядывает салон и сталкивается с двумя осуждающими «что здесь такое происходит?», двумя заинтересованными, с искринкой веселья и одним «пидоры ёбаные», взглядами. От стыда краснеет до ушей и руками пытается спихнуть с себя Чимина, пялясь ему в глаза с «они все смотрят, быстрее, быстрее сваливай» — Уже поздно, — И целует. Заслоняя Юнги своим телом от чужих взглядов. И Юнги становится слишком всё равно. А Чимину даже удобно, плевать, что ноги затекли ужасно, и судорогой сводит. Зато Юнги здесь, он его возбуждение задницей чувствует. А его «нужен» — всем телом, каждой клеточкой. — Люблю. Тебя, — Шепчет в перерывах между поцелуями. — Ты уже не бухой даже, — Юнги ненормально лыбится и вновь ловит искусанные губы Пака своими, уже не стесняясь пялиться в глаза бабке на первых местах справа, у которой того и гляди инфаркт случится, но Юнги до чёрта. Он скорую, конечно, наберёт, но потом Чимина целовать всё равно продолжит. От него отрываться слишком тяжело теперь даже на секунду. — Ты. Тоже, — Чимин как-то криво об Юнги трётся, проходясь какой-то чувствительной точкой, и стонет ему в губы, мгновенно открывает глаза, осознав, что громковато было, и смеётся заливисто. У Юнги лицо, ещё не до конца принявшее свой обычно-бледный оттенок, вновь заливается краской, а у Чимина уши слегка розовеют, и губы зацелованные, припухшие совсем тихо выговаривают:  — Ты не пьяный, а подо мной стонешь, — Чимин жмёт губы в полоску, улыбаясь в обратную сторону. — Это ты стонешь, идиот, — Юнги с наигранным возмущением тычет пальцем Чимину в лоб. — Сейчас исправим, — шепчет Чимин, наклоняясь к самому уху Юнги. И правда исправляет, чёртов кретин. И на Юнги сразу уставляется две пары весёлых девчачьих глаз, и Юнги не заржать не может. — Задолбали уже пялиться, да? — Чимин как-то это слишком серьёзно говорит, от чего Юнги ещё веселее становится. — Это автобус, придурок, а не ебальня, — Юнги кладёт руки на Чиминовы бедра и забирается пальцами под футболку. — А жаль, — Чимин звонко чмокает Юнги в губы. — Ещё как, — Юнги прихватывает Чиминову губу зубами, но краем глаза замечает лицо парня с гримасой отвращения, и от нелепости ситуации хочется смеяться безостановочно.— Я вообще не пойму, как нас не выперли ещё отсюда, — усмехаясь, выговаривает Юнги. — Оставим водителю чаевые. — А бабкам чего? Мы им травму душевную походу оставили, — типично-корявые шутки Юнги, а Чимин смеётся так искренне, что у Юнги, кажется, кроме «Чимин, Чимин, Чимин» в голове ни черта не осталось. — Да пусть сосут, — Чимин как-то слишком громко это говорит, потому что на них снова оборачиваются все пассажиры. И Юнги уже не может, сбрасывает с себя Пака на соседнее кресло и хватается за живот, падает ему на колени в приступе истерического смеха и обнимает руками Чимина за пояс. — Пусть сосут, — повторяет он в очередной раз Чиминову фразочку, и снова смеётся во весь голос, а Чимин его гладит по голове и солнечно улыбается, бросая секундный взгляд в темноту за окном, а потом снова смотрит на Юнги совсем тепло, нежно, куда-то даже внутрь него. Приглаживает растрёпанную белобрысую чёлку и шепчет: — Люблю тебя, Юнги, — и его смех стихает сразу. Юнги на Чимина смотрит так мягко, ласково и отвечает: — Я тоже, Чимин. Тебя. Люблю, — Юнги и сам не знает, зачем. Почему? Находит Чиминову прохладную ладонь и сжимает в своей руке. Если только потому что у Юнги сердце заходится, и он от счастья захлёбывается? Или потому что всю жизнь мечтал это сказать? И у Юнги глаза закрываются, Чиминово тепло так близко, успокаивает и усыпляет. А огней за окнами всё меньше — центр миновали. Выходить, наверное, уже скоро. А потом — только Чимин, счастливо улыбающийся в голове, и Юнги во сне жмурится и слегка поднимает уголки губ. Чимин смотрит на его спящее лицо и сердце успокоить не может. — Я очень сильно люблю тебя, Юнги. Я не боюсь больше. Поэтому… Будь со мной, — Чимин что-то на стекле ногтем выцарапывает, тихо бормоча себе под нос, и Юнгины выжженные волосы осторожно и мягко треплет. Людей в автобусе стало немного больше, сменив прошлый состав, они лишь искоса поглядывали на парней, некоторые даже с умилением улыбаются. Знали бы они, что тут до этого было. За окном уже виднеется Чиминова улица, но даже когда двери распахиваются, Пак не шевелится, наблюдает, как его дом проезжает мимо, и проводит кончиками пальцев по щеке Юнги. Он смешно морщит нос и чмокает губами. И, чёрт возьми, теперь уже «только сегодня, только один раз» совсем Чимину не подходит.